Смертные Враги: Белый Фестиваль

Тонкая рука дотрагивается до плеча старшего, от чего тот вздрагивает. Напряжённые ладони открывают опухшее от влаги лицо. Вечно алые глаза блестели от блеклого света Луны что спряталась за облаками, пара волос прилипло ко лбу в хаотичные узоры, обсохли губы. Этакая картина, словно человек, который исповедуется Богу, извиняясь, чуть ли не убиваясь за каждый совершённый грех. Если представить себя на месте Рудольфа, неважно кто бы это был — первое что прийдёт на ум, только то, что Грегори тяжело болен, или вообще, умирает. — Братишка, что сл… — Мои собственные мысли меня убивают, Рудольф! — внезапно оживляется старший, перебивая, — как же мне надоело это, мне хочется мушкет к виску прижать и нажать на спусковой крючок, чтобы весь ураган моих, травящих душу мыслей, прекратился наконец-то! — бессмертный смотрел на брата почти что сумасшедшим взглядом, схватив за плечи, — Мне кажется я ничего не чувствую кроме проклятой агонии, что мои мысли уже давным давно не здравые, я не знаю что со мной творится, — он кричит искажённым от заново горящего горла голосом, не обращая внимания на новые слёзы, — мне нужна помощь, Рудольф, я хочу чтобы это прошло… Сразу Грегори поник головой, упираясь ею в ключицу брата. — Тихо, тихо, — вокруг лихорадящих плеч осторожно обвиваются чужие руки, — всё хорошо, всё хорошо, дыши глубоко и ровно, — переживает Руди, ласково поглаживая Грегори по лопаткам, — можно спросить, из-за чего такой скачок эмоций? Но старший только замычал и стиснул сильнее его в объятиях, будто это было единственное что держало его «над водой». — Ладно, ладно, промолчу, — лицом опирается на чужое плечо Рудольф, бросая взгляд в разные стороны, замечая пострадавшую берёзу, с выпирающей косой, — хочешь пойти домой, а я тут сам всё скошу? Спрашивает тихо младший, уже выжидая ответа. Но Грегори отрицательно повертел головой. — Я дал слово что помогу, — мычит он, выходя из объятий, — это же как ни как, на праздник свободы, нам нужно продолжать, давай, я отнимаю у нас время — отрезает чётко Грегори, поднимаясь на ноги. На душе у Рудольфа зародилось волнение, мол, пару минут назад он убивался перед ним, выглядя почти как ментально нездоровый парень, а тут, бац! Он спокойный и готов продолжать начатое дело. Поразительно. — Г-Грегори? — спрашивает брат запинаясь, — тебе уже лучше? Тот зачёсывает волосы на бок, вырывая косу из ствола. — Нет, но плакать хочется меньше, — и подбрасывает её на плечо, шагнув в сторону, — я думаю, я в состоянии работать, спасибо что утешил меня. Рудольф провожает брата взглядом, сам поднимаясь с колен. Позже, захватив свою косу, он догоняет его. *** За это время у них вспотело всё: поясницы, лбы и любая другая часть тела которую закрывала одежда. Хруст срезающейся травы, от чего в воздух взлетел сладковатый запах. Оказывается, они поработали уже не меньше двух часов, чему они удивились, ведь казалось что они, в прямом смысле пашут всю ночь. Само время, казалось, идёт по другому. Половина поляны уже очищено, хоть они и не знают ещё сколько гостей прийдёт, или, кто вообще прийдёт. Поэтому они делали на глаз, столько, сколько они считали нужным. Пока Рудольф был занят кучами скошенной травы, Грегори отходил от него дальше, медленно шагая, закинув голову вверх на звёзды. Они отражались в карминовых глазах бессмертного словно в зеркале. Где-то за облаком спряталась Луна. «Кажется, я повидал всё прекрасное что только могло быть в этом мире: места, строения, явления, музыку, стихи, растения, животных…но что-то во мне толкает на мысль — это совсем не так, что где-то что-то или даже скорее всего кто-то более прекраснее существует на земле, от чего я точно смогу сказать, что видел всё, даже сами звёзды намекают на это, вырисовывая созвездием своё сообщение, но я не знаю, я не знаю уже что мне думать…» Бессмертный медленно моргает, его мягкие локоны треплются ветром. Позже, он опускает взгляд обратно вниз, замечая пострадавшую берёзу. Не торопясь, Грегори подлетает к ней, дотрагиваясь до пореза что всё ещё был свежий, капая соком, как собственной кровью. «Мне кажется, мои эмоциональные выбросы могут кому-то навредить, ведь на месте этой берёзы мог быть кто угодно…».