Seesaw

ведь с самого начала мы с тобой не пересекались, словно параллельные линии Trivia: Seesaw

Когда именно началась эта глупая, изначально обреченная на провал влюбленность? Чимин честно не мог ответить на этот вопрос. Он пытался вспомнить, в какой момент появились поглощающие его изнутри чувства, но не мог. Возможно, это было именно тогда, когда Чимин смотрел на выступление старшего и не мог отвести от него взгляд хотя бы на секунду. Когда Мин Юнги лежал на белом диване, плавно поднимающимся на сцену, в красном костюме, который, по какой-то удивительной причине, безупречно сидел на нем. Или когда его одежда напомнила оберточную бумагу сладкой конфеты, ткань которой поблескивала от света прожекторов. Поразительно, как идеально ему подходило его имя Шуга в этом наряде. Может быть это было в момент, когда на мужчине был дурацкий соблазнительный свитер, вязка которого совершенно не закрывала вид черной майки и худых, но желанных рук. Возможно, когда танцоры изображали подобие качелей, делая волну сзади сидящего Юнги, или, когда он сам направлял свое тело, раскачиваясь и поочередно поднимая руки вверх. Может Юнги зацепил своим завораживающим глубоким голосом, напевая слова своей песни. Этот голос был настолько прекрасен, что Чимин совершенно забывал дышать, захлебываясь в восхищении и собственных мыслях, в которых в сотый раз пытался разгадать смысл текста. И этот человек говорил, что у него отвратительный вокал. Лгун. Чимин старался найти объяснение словам, которые Шуга посвятил кому-то, заявляя о своей обреченной любви. И, вполне вероятно, что они были посвящены чему-то, что никто из фанатов не мог постичь. Как, например, в Первой любви речь шла вовсе не о девушке, разбившей сердце далеко в прошлом. Эта переполненная болью песня всецело принадлежала музыке и коричневому пианино, игра на котором завораживала Чимина сильнее, чем голос и глаза Юнги. Хотя, нет. Это все было на равных, это все уничтожало абсолютно одинаково. Возможно, все началось с этих выступлений и этого красного цвета, безумно подходившего Шуге, а, может быть, все началось куда раньше. Возможно, это было тем, что называют любовью с первого взгляда, которая обычно не заканчивается чем-то хорошим. Чимин хотел быть кем-то большим, чем человеком, с которым Юнги был знаком много лет и жил несколько из них под одной крышей. Он хотел быть тем, кого взгляд ищет сам по себе, кто появляется в мыслях перед сном и остается там же по пробуждению. Чимин хотел быть рядом, немного ближе, чем ему было позволено. Хотел украдкой смотреть на сосредоточенный взгляд, на безупречные длинные пальцы, украшенные серебряными кольцами, которые хотелось соединить со своей ладонью и не отпускать. И когда выдавалась возможность сделать что-то, что позволит ощутить тепло его рук или нежность во взгляде, Пак никогда не упускал эту возможность. Потому что это было единственным, что он мог сделать. Потому что он в этом остро нуждался. Чимин хотел вкладывать в свои песни переполнявшие его чувства, как старший вкладывает частичку души и истории в свои работы. Он хотел кричать на весь чертов мир о своей безразмерной любви, наплевав на осуждение, камеры и начальство. Ему просто нужно было куда-то деть это все, иначе просто лопнул бы в один прекрасный день. Чимин хотел чаще видеть счастливую улыбку своего хена, радоваться вместе с ним каждой незначительной мелочи или быть тем, к кому он придет, почувствовав грусть. Он хотел заботиться о Юнги, помогать ему с хореографией, в которой он был не так силен, приносить горячий кофе, когда тот проводит очередной час в своей студии. Чимина буквально распирало от всего, что он хотел сделать, сказать или показать. Но он оставался простым наблюдателем, держа все внутри себя и испытывая от этого безграничную, уничтожающую боль. Было больно не иметь возможности прикоснуться к нежным щекам и почувствовать бархат кожи каждой клеткой своего тела. Было больно слушать голос с заметной хрипотцой, что заставляла каждый орган сжиматься внутри и разрываться при звуке тихого смеха. Было просто невыносимо молчать, когда мысли оглушали все вокруг и стремились вырваться наружу, испортив все на свете. Чимин был обречен с самого начала, он знал, что не имеет никакого права любить Юнги больше, чем друга и члена команды. Но осознание этого никак не влияло на его чувства, которые он не мог отключить щелчком пальцев, как бы не старался сделать это. Причин перестать любить Юнги было много, но причин продолжать позволять себе таять от одного взгляда темных глаз было куда больше. Тяжело любить кого-то, когда вся твоя жизнь на виду у всего мира. Когда куда ни глянь, на тебя смотрят камеры и осуждающие взгляды других, что так и ждут твоей малейшей ошибки, которая может уничтожить тебя и твое существование в целом. Трудно контролировать свои эмоции и фильтровать каждое слово, когда болезненная любовь наполняет все тело, словно заменяя собой кровь и воздух. Но это все равно не помогало отказаться от влюбленности, которая длилась уже черт знает сколько и неизвестно как долго причиняла одну только боль. Чимин желал единственную вещь — чтобы Юнги позволял любить себя. По крайней мере, этого было бы достаточно. Хотя, кому он врал? Этого было бы настолько мало, что парень не выдержал бы и дня, зная, что ему всего лишь позволяют делать то, что он делал и без чьего-либо одобрения. Это были самые настоящие качели. От счастья при виде Юнги, в моменты полной остановки сердца и исчезновения Чимина как человека, его полного растворения в пространстве, где витал любимый аромат старшего. До отчаяния, слез, в которых все чувства жалили, сжигали изнутри и заставляли проводить бессонные ночи в наушниках, где голос желанного, но недоступного человека, успокаивал своими словами. Чимин то поднимался вверх, возвышался с помощью эйфории, когда Юнги был добр к нему или просто разговаривал с ним без посторонних глаз, то опускался вниз на самое дно, когда ощущал острую потребность дотянуться до спины, что отдалялась все дальше и дальше, а после исчезала под возгласы фанатов. Пак катался на своих чувствах, истощая тело и душу, не в силах избавиться от них, ровно как и не имея никакой смелости идти напролом, бросить вызов всему вокруг и стойко принимать каждый удар. Просто позволь мне любить тебя. Погружаясь в бессмысленный водоворот эмоций.

***

— Я скучаю по Юнги-хену, — вырвалось у Чимина на трансляции, когда фанат, скрытый под забавным никнеймом спросил о здоровье Шуги. Все стало куда сложнее, когда старшему сделали операцию, и Чимин больше не мог наблюдать за ним со стороны, так как тот не появлялся на съемках и репетициях. Конечно, он не исчез бесследно, не покинул группу и не оборвал все связи, но, тем не менее, это было так тяжело, что Пак еле сдерживал все накопившиеся эмоции внутри себя. Он так скучал за их препирательствами, которые никогда не были серьезными и никогда не обижали кого-либо из них двоих. Это был еще один способ скрыть свои чувства за колкими словами или передразниванием, но Юнги отвечал на них взаимностью, и пусть будет хоть что-то, на что он отвечает взаимностью. Чимин скучал за его вечным залипанием в телефон, где бы они не были, скучал за милым выражением лица, когда мужчина смеялся, обнажая десна, и прикрывал лицо рукой. Он испытывал невыносимую тоску по той атмосфере, по тому чувству спокойствия и тепла, которое возникает рядом с Шугой. Почему-то Юнги был таким милым и сексуальным одновременно, когда дело касалось выступлений. Юнги был ворчливым и, как считали его фанаты, немного ленивым, но когда речь заходила о работе, он вкладывал всего себя в любимое дело. Писал всегда и везде, создавал музыку в любом состоянии, даже если был подавлен или, наоборот, безгранично счастлив. Чимин скучал. Настолько, что это не скрылось ни от кого. Настолько, что выплакал все глаза, невольно отказавшись от сна одной холодной и одинокой ночью. Скучал и не мог найти себе места. Не мог есть, не думая о Юнги, не мог танцевать, не думая о Юнги, не мог петь, ходить, смеяться, радоваться мелочам, разговаривать о чем-то, и не мог жить, находясь вдалеке от Юнги. — Да? — послышалось в телефоне тихим хриплым голосом, что ослабило колени и при этом помогло выдохнуть с облегчением, будто одно слово стало спасением, водой в самый засушливый день и минутой дождя при уничтожающей все вокруг засухе. — Юнги-хен, — выдавил из себя Чимин и почувствовал стыд от того, насколько жалко звучал его собственный голос. Он был не похож на его обычный жизнерадостный, а скорее напоминал безжизненный и глубоко отчаянный. — Можно приехать к тебе? — Разве тебе не нужно хорошенько выспаться? — промямлил старший, видимо поглядывая на время, где цифры показывали давно за полночь. — У вас очень напряженное расписание сейчас. Забота Юнги всегда заставляла жалкое сердце Чимина стучать в несколько раз быстрее и сильнее, пробиваясь наружу к человеку, что творит это все с ним. Пусть это и было обычное внимание и переживание за здоровье и состояние младшего, ровно то же, что Мин проявлял и по отношению к другим, для Чимина это был лучший подарок во время всего того хаоса, что творился вокруг и в его уставшем уме. — Я очень соскучился, — парень уставился в пол, пристыженный собственными словами, которые вовсе и не думал скрывать, но все равно боялся озвучивать. — Ложись спать, Чимин-а, — устало протянул Юнги, но не звучал разочарованным или счастливым. Его обычный тон, который он позволял услышать всем. Просто слова без ничего. — Пожалуйста, — еле слышимый шепот вырвался из уст, пока Чимин всеми силами старался удержать слезы и не позволить себе проявить такую очевидную слабость. Он был буквально на грани, раз собрал все мужество и смелость, и, наконец-то, после нескольких попыток сдаться и убрать телефон подальше, все же позвонил человеку, голос которого должен был услышать. После длительного молчания, которое казалось вечностью и давило на сердце Чимина, заставляя то в свою очередь чувствовать резкую пронзающую боль, парень услышал тихое ладно и последующие громкие гудки. Чимин не мог освободить себя от этой лжи, в которой растворился до кончиков пальцев. Он устал обманывать себя и убегать от всех чувств, что испытывал изо дня в день, находясь рядом с Юнги или поодаль от него. Эти внутренние тревоги полностью стерли искренний смех, они прокрались в сознание, словно хитрый скользкий змей, пропитывая своим ядом все вокруг. Эта любовь обволокла его и заставила надеть маску счастья, что разбивалась каждый раз по приходу домой, разлеталась на мелкие кусочки и пронзала тело и душу, уже давно израненную всем остальным. Чимин хотел быть спасенным, он хотел, чтобы кто-то сказал ему, глядя прямо в глаза, что самое время остановиться. Самое время перестать убегать и притворяться. Он хотел быть любимым в ответ или перестать чувствовать все, что медленно убивало его, уничтожало светлую сторону его я и создавало в нем зависимость от присутствия другого человека. Усталый взгляд встретил Чимина, из-за которого он старался преодолеть упертое желание обнять Юнги, впитать все в себя, передать ему ту любовь и нежность, которой был наполнен сполна. Квартира Юнги, запах Юнги, голос Юнги. Один лишь Юнги в голове младшего. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Пак, глядя на руку мужчины свободную от бандажа, с которым тот ходил некоторое время назад. — Ну, — задумался Юнги, наливая горячую воду в чашку и наблюдая, как жидкость окрашивается в темный цвет, — реабилитация проходит хорошо, но болезненно. Клубки пара возвышались над поверхностью чая, и комнату заполнял сладкий цитрусовый аромат, смешиваясь с естественным запахом квартиры Юнги. Мужчина действительно выглядел замученным и сонным, может, Чимин разбудил его в столь позднее время из-за своей идиотской, навязанной влюбленностью, прихотью. Еще щеки стали немного крупнее, да и сам он, видимо, набрал парочку килограмм, когда перестал репетировать хореографию с утра до ночи, но все это ни капли не портило его красоту. Он выглядел милым в большом растянутом свитере, без укладки, от чего черные волосы полностью закрывали лоб и слегка лезли в глаза, заставляя постоянно смахивать челку или поднимать голову повыше, чтобы рассмотреть ночного гостя. Сам же Чимин выглядел совсем не лучше. Что может быть более интимным, чем чистая кожа без капли макияжа, растрепанные волосы и немного помятая одежда, когда кухню заполняет запах чая и низкий голос Шуги? — Я очень скучал, — выпалил Чимин, всматриваясь в деревянную поверхность стола, чувствуя как щеки резко начинают пылать под взором любимых глаз, в которые почему-то было страшно посмотреть. — Знаю, — хмыкнул старший и взъерошил светлые волосы парня, словно пытался успокоить или похвалить за прямоту. — Почему бы нам не попробовать? — все так же прожигая взглядом мебель, Пак боялся поднять голову и наткнуться на взгляд полный отвращения или ненависти. Конечно, он прекрасно знал, что не увидит всего этого, как и не увидит понимания, надежды или любви в них, но попытаться стоило. Ему надоело молчать. Это все рвалось наружу, не спрашивая разрешения у здравого смысла и логики. — Мы же обсуждали это, — тем же спокойным и ровным тоном отвечал Юнги, — ты и без моих слов знаешь, что мы не можем. — Но… — Чимин наконец-то решился посмотреть в глаза и оборвал себя на полуслове. Вместо ожидаемой злости, что должна была возникнуть при обсуждении этой темы, или равнодушия, которое в какой-то степени Чимину было бы принять куда проще, он наткнулся на сожаление. Словно Шуга просил прощения, словно знал, какую боль приносит вся эта ситуация, словно понимал, что чувствует младший глубоко внутри и какой тяжестью для него являются эти чувства. Этот груз хотелось сбросить или поделить на двоих, но Юнги не мог помочь и просто извинялся за это одним своим взглядом. — Чимин, — Мин отодвинул стул, ножка которого, соприкасаясь с полом, издала неприятный для слуха скрип, и сел рядом. Настолько близко, что Чимину казалось еще немного и старший услышит его гулкое сердцебиение или мысли, громко кричащие внутри головы. — Тебе стоит найти кого-то, кто сможет появляться с тобой на публике, кто будет держать тебя за руку и не бояться осуждения со стороны, кто будет целовать и любить тебя так сильно, как ты этого заслуживаешь. Эти слова Пак слышал далеко не первый раз. И, наверное, поэтому они не крошили его сердце и не заставляли глаза наполняться горькими слезами. Он знал, что Юнги прав, как и знал то, что не сможет сделать все, о чем он ему говорит. Пусть голос Шуги и звучал уверенно, все же за спокойствием скрывалась забота. Чимин знал это наверняка, знал, потому что изучил в мужчине все: каждую милую привычку, от которой сердце трепетало, а улыбка невольно появлялась на лице, каждую эмоцию и все поведение в целом. Чимин знал Юнги лучше, чем кто-либо другой, поэтому не мог злиться или обижаться на его слова, но и принять он их тоже не мог. — Ты знаешь, что со мной это будет невозможно, — тихо добавил Юнги и снова посмотрел на младшего этим ужасным, полным сожаления, взглядом. — Я так высоко на качелях, но тебя рядом нет, — прошептал Чимин, чувствуя как ком в горле мешает спокойно дышать, а тошнота поднимается вверх где-то из глубины души. На сожаление он отвечал надеждой, в который раз вымаливая шанс. Но ответ не менялся. — Кому-то из нас стоит слезть с них, — послышался шепот в ответ. И несмотря на отказ, Юнги нежно коснулся руки младшего, заставляя его почувствовать мурашки всем телом, как и всегда, когда их руки соприкасались по чистой случайности или намеренно. Большая ладонь полностью накрывала меньшую, передавая свое тепло и словно существующую, но не озвученную любовь. — Помнишь нашу поездку в Европу? — Чимин старался как можно четче запомнить все ощущения, что дарила ему теплая ладонь, чтобы потом прокручивать это в воспоминаниях снова и снова, поставить этот миг на повтор и не отключать, пока сон не заключит в свои объятия, вместо худых любимых рук. — Когда ты пьяный признался мне в любви? — с улыбкой спросил Юнги, и это было тем, что разрушило внутри все, словно взрыв произошел у самого основания, в самом фундаменте, и понес за собой полное сокрушение. — Конечно помню. — Можешь сделать то, что сделал тогда? — на одном дыхании сказал Чимин, крепко сжимая чужую ладонь. — Пожалуйста. Юнги никогда не отвечал взаимностью, не озвучивал свои чувства, о которых Пак не знал ничего, зная при этом все остальное. Но Юнги и не отталкивал. Не говорил о любви, но и не запрещал любить себя. Не шел навстречу, но и не убегал, словно был на этих дурацких качелях, где не мог определиться, в каком именно месте ему застыть. Все, что оставалось у Чимина — это память с того самого дня. Мужчина прекрасно знал, о чем речь, он понимал, о чем его просят, и был бессилен перед этой просьбой. Он просто нежно провел свободной рукой по румянцу младшего, заставляя тем самым гореть еще сильнее, чувствовать себя оторванным от земли, словно на самом верху, где ждал этого момента всю свою жизнь. Это медленное поглаживание, ощущение длинных пальцев на своих щеках, определенно было чем-то, что убивало Чимина, но чем-то, чего он желал больше всего на свете. Юнги неуверенно сокращал расстояние между ними, и эта робость была бы удивительной для кого-то, кто не знал его так, как знал его Чимин. Пак чувствовал, как его тело начинает трясти, как руки потеют, а одна из них немного дрожит в чужой ладони. Он знал, что от этого ему станет только хуже, знал, что занимается самоуничтожением, но не мог отказаться от этого. Как курильщики не могут отказаться от очередной затяжки, зная о ее пагубном влиянии на организм, так и Чимин прекрасно знал о своем разбитом сердце, но слепо тянулся к Юнги не в силах отказаться от этой привычки. Губы Юнги были мягкими, когда он прижал их к более пухлым и таким же мягким губам младшего. Чимин четко помнил их, словно изучал эту мягкость каждый божий день, но, на самом деле, запечатлел их в своей памяти однажды, как самую важную часть его жизни. Конечно, тот поцелуй ночью в отеле был более смелым, хоть и происходящее там полностью отрезвило Чимина, он не мог забыть ту радость и горечь, что испытывал одновременно. Но Шуга был сладким, его вкус, его язык, все было таким сладким. И сейчас Чимин хотел вспомнить этот вкус, хотел испытать его еще раз, насытиться им, возможно больше не имея шанса распробовать это вновь. Он первый приоткрыл рот, позволяя горячему языку проникнуть внутрь, оставить хоть какую-то частичку себя и поделиться своим вкусом. Юнги не нужно было все объяснять, он понял это без каких-либо слов, медленно облизывая нижнюю губу младшего, а после касаясь своим языком его. Это было так неуверенно, так неловко, но так чувственно. Будто Мин боялся причинить еще большую боль и старался отнять уже имеющуюся, делясь своим сахарным вкусом с не менее сладким парнем. Чимин отвечал так же робко, но полностью отдаваясь этому мгновению. Только когда их языки оторвались друг от друга, и Шуга осторожно сминал верхнюю губу парня, зажимая ее между своих, Чимин понял насколько тяжело ему дышать, ощущая все так ярко и не приглушенно алкоголем. Он набрался смелости и, возможно, даже наглости, чтобы запустить дрожащие пальцы в мягкие черные волосы, что были немного влажными у самых корней, но все равно до безумия приятными. Чимин притянул старшего к себе еще больше, хотя казалось, что стать ближе, сидя рядом на разных стульях, было попросту невозможно, и перенял инициативу на себя, запуская язык в рот Юнги, смакуя его приторность с привкусом кофе. Он целовал его жадно, более смело, старался насытиться и радовался тому, что мужчина отвечает ему тем же. Хоть где-то он мог добиться взаимности, пусть это будет так. Прекращать совершенно не хотелось, было желание продлить этот поцелуй, значащий так много и при этом абсолютно ничего, продлить его на вечность, на всю жизнь, даже если жить оставалось бы пять минут. Но воздуха не хватало, губы горели огнем, и руку, что изредка оттягивала темные пряди, хотелось переместить на шею Юнги, на его спину, изучить там каждый сантиметр, запомнить и эти необходимые ему ощущения. Они остановились, позволяя друг другу отдышаться, осознать все, решить для себя, было ли это очередной ошибкой или один из них пошел на поводу у другого, или же ответил долгожданной взаимностью. Юнги касался своим лбом лба Чимина и просто вбирал в себя воздух, не открывая глаза и переваривая все внутри себя. — Тебе достаточно этого? — прошептал он в пухлые губы, все еще с закрытыми веками. Но ответа ждать не стоило, потому что Юнги и так прекрасно знал, что именно скажет Чимин. Он знал. Он знал его боль, но продолжал позволять любить себя. Он позволял целовать себя и позволял себе задавать вопросы, имея при этом все ответы. И он не мог не позволить себе сделать что-то большее, подарить Чимину хоть что-то, дать ему часть себя, что тот запомнит, стараясь забыть свою влюбленность. Юнги потянул его за руку, оставляя нетронутый остывший чай на кухне, отводя в свою спальню, освещенную лишь слабым светом настольной лампы. Более открытого и искреннего Юнги быть, наверное, уже не может, и Чимину потребовалось собрать всю свою смелость, чтобы не струсить, чтобы позволить этому случиться, чтобы ранить себя еще сильнее, но почувствовать на какое-то время любимого рядом с собой. Почувствовать обладание им, быть кем-то, кто заставит его тело извиваться в теплом приглушенном свете, а губы шептать его имя. Пусть Юнги не чувствует того же или попросту не озвучивает своих чувств, Чимин не мог отказаться от него, потому что он был тем, кто возвышал его вверх на их невидимых ни для кого другого качелях. Тело старшего было превосходным, им нельзя было налюбоваться за какие-то жалкие минуты, к нему было страшно прикасаться, зная, что тот не полностью оправился после операции, и принимая его за что-то хрупкое, что-то чистое и непорочное. Да, Юнги был взрослым мужчиной, чьи песни наполнены любовью, ненавистью или похотью, чей опыт был куда больше, чем у Чимина, он все равно оставался чем-то девственным и прекрасным для младшего. Чимин старался запомнить не только сладость его губ, но и его тела, запечатлеть нежность его кожи, этот бледный бархат, от которого не страшно растаять. Он изучал тело Юнги, как чистый белый холст, выводил руками невидимые узоры на ключицах, а после на груди и впалом животе, который вовсе не изменился за то время, что он его не видел. Пускай они ходили до этого в одном белье друг перед другом, живя в общежитии под одной крышей, оставшись один на один, все воспринималось совсем иначе. Чимин обводил каждую клеточку, зарисовывая картину у себя в голове, отображая там каждую родинку или еле заметный шрам. Он не спешил целовать, не спешил познакомить свои губы с маленькой впадинкой между ключиц или с местом, где должно быть сердце, скрывающее все чувства, потому что хотел взять все, что только мог. И когда первые неуверенные поцелуи остались на шее Юнги, парень понял, что пропал, ведь аромат любимого человека был настолько приятен, что заставлял забыть обо всем остальном. Его кожа действительно была нежной и сладкой, а сердце стучало чуть быстрее обычного, но даже это не осталось незамеченным. Чимин осыпал поцелуями грудь и шею Юнги и чувствовал, как распадается на части. Как желанно и как больно это ощущается всем телом и душой. Как руки не прекращают трястись, как внутри все сжимается при каждом выдохе или тихом стоне Юнги, который отвечает, отвечает взаимностью, но не той, что так нужна Чимину. И он больше не может держать свои горькие слезы, по крайней мере, он не чувствует, как они предательски скатываются вниз, как пачкают прекрасное тело старшего, как портят его сладость и смешиваются с капельками пота. Чимин не хотел все портить, не хотел так просто давать волю эмоциям, которые не мог удержать, как и не мог удержать ту чертовски болезненную любовь. Юнги оставалось лишь нежно притянуть младшего к себе, сцеловывая его слезы и аккуратно вытирая влажные дорожки на щеках. — Прости, — шептал Чимин, заикаясь и совершенно не контролируя себя, — прости за мою любовь к тебе. Он отдавал ее всю, старался поделиться частью своих чувств, медленно заполняя Юнги собой. Как бы сильно ему не хотелось быть страстным, исполнить все свои желания, что неоднократно прокручивал в голове, оставаясь наедине с собой, он мог только нежно входить в старшего, стараясь не причинять боль и при этом приносить удовольствие. Чимин отдавал всего себя, чтобы услышать, как Юнги стонет его имя, чтобы почувствовать его руки, обвивающие шею, чтобы слиться с ним в поцелуе, когда их тела максимально близко прижаты друг к другу. Он отдавал всего себя, чтобы чувствовать грудью биение чужого сердца, чтобы впитывать каждый звук, каждый взгляд. Чимин был счастлив, как никогда ранее, но в то же время ему было больно, настолько больно, что он задыхался в своих смешанных чувствах, когда Юнги сжимал его в себе. Он был счастлив слышать похвалу, слетающую с уст старшего о том, какой он красивый и потрясающий. Когда Юнги кончал под ним, а не под кем-то еще, с кем тот смог бы появиться на публике, не боясь осуждения. И Чимину было больно, собирать свои вещи в практически поглощенной тьмою комнате, зная, что это больше никогда не произойдет. Даже если это было жалостью со стороны Юнги, парень все равно был благодарен ему за возможность получить эту ночь. Это было больно, открывать дверь комнаты, в которую ему вряд ли посчастливится попасть еще раз. Это было… — Останься еще ненадолго, — тихо сказал Юнги, двигаясь на кровати и освобождая немного места рядом. Это бесконечное раскачивание на качелях. Давай прекратим это сейчас же.