привычка

— годжо-сенсей, а зачем вам эта резинка? — как-то раз любопытно поинтересовался итадори, тыкая на предмет разговора пальцем. и правда: повязка сатору могла смениться тысячей видов солнечных очков, форма магической школы — голубой рубашкой с брюками, чёрной майкой или ещё чем-нибудь, ботинки часто шли на смену туфлям, но единственной неизменной константой в гардеробе сатору годжо оставалась простая чёрная резинка для волос, надетая на запястье. которой тот, кстати, никогда (по крайней мере при них, первогодках) не пользовался. не то чтобы она выделялась — сильнейший даже не трогал её — но невнимательных шаманов в мире не бывает (живых так точно), поэтому не подметить периодически выглядывающую из-за рукавов безделушку было сложно. окончательно юджи сдался своему интересу после бейсбольного матча с киотской школой, тогда, когда учитель засучивал рукава рубашки, и на фоне его светлой кожи и одежды та выделялась особенно чётко. годжо дёрнулся. за очками разобрать было сложно, но явно кинул взгляд на собственную кисть, словно заново ту изучая. — зачем мне резинка? — задумчиво повторяет сатору и невесомо проводит по ней пальцами. он улыбается, но как-то непривычно, ломано.

***

у них выдался свободный вечер, который впервые не хотелось потратить, чтобы досыпать безбожно недостающие часы отдыха — всё-таки быть сильнейшим дуэтом тяжело. парни снова лениво смотрят какой-то дурацкий фильм в комнате сугуру. гето сидит, расслабленно прислонившись спиной к мерно вздымающейся груди годжо. довольный сатору — чёрт бы побрал его тактильность, под мягкими прикосновениями мышцы сугуру невольно напрягаются — шарит ладонями по чужой спине, оглаживает острые тазобедренные косточки, пробегается пальцами по прессу. руки годжо поднимаются выше, ладонью тот проводит по грудной клетке гето, и парень наконец сдавленно шипит: — сатору. — м-м? — вопросительно мурлычет гадёныш на ухо, строя святую невинность, — что такое, сугуру? — если ты не прекратишь свои поползновения, — начинает гето, вздрагивая, потому что годжо утыкается в его шею носом, и с усилием договаривает, — то нам придётся забыть про спокойный вечер. — угрозы не должны звучать так соблазнительно, знаешь. сугуру хмыкает, пытаясь восстановить былое душевное равновесие, и мстительно щипает годжо за лодыжку. тот сдавленно охает, но послушно вытаскивает руки из-под чужой кофты — и сам понимает, что такими темпами посиделки вдвоём закончатся, так и не начавшись, а это последнее, чего они оба хотят. волосы гето собраны в извечный пучок, и сатору хмурится, когда осознает это: — ты опять забыл расплестись, — укоризненно протягивает он, поднимая руки, чтобы исправить недоразумение, — снова ведь будешь жаловаться, что голова болит. — прости, — извиняется сугуру, и в его голосе ни капли раскаяния. он хитро щурится и признаётся, — мне просто нравится, когда это делаешь ты. сатору где-то сзади давится воздухом и — гето не видит, но знает — неумолимо краснеет. он никогда не признается, что ему тоже очень-очень нравится. потому что сугуру гето и его волосы — блядская религия. годжо принимается за привычный ритуал: мягко стягивает резинку с чужих чернильных прядей. надевает на свое запястье, чтобы не потерялась в ворохе простыней и сплетающихся ног, и треплет освободившиеся локоны, массируя кожу головы. сугуру несдержанно стонет в ответ на это действие; сатору сглатывает, приказывая себе сосредоточиться на нежности, а не влечении, потому что всё правда грозится перейти в горизонтальную плоскость. гето совсем не помогает. копна угольных волос рассыпается по чужим (родным) плечам, и годжо пропускает вихры сквозь пальцы, слегка оттягивая. он задумчиво перебирает пряди, и сугуру тихо с удовольствием вздыхает, окончательно расплываясь на парне — его ведет, когда сатору так делает. — я всё. — что — всё? — можно выносить. наверное, я достиг мирового блаженства. — ты дурак, — нежно улыбается годжо, чувствуя то же самое, потому что на его коленях растёкся сугуру гето. — может быть. но я твой дурак. — моя фраза. — ой ли. у сатору годжо в комнате уже целый ворох чужих резинок, и сатору годжо — самый счастливый человек на свете.

***

итадори тянет вопросительное «сенсей?», потому что годжо не отвечает слишком долго, даже по его меркам. хмурясь, он смотрит на мужчину обеспокоенно — и выпавший из реальности сатору наконец отзывается. — ах, прости-прости, задумался, — весело извиняется тот и выдаёт ученику полуправду, — я ношу её по привычке, ещё со старшей школы. (привычка, пожалуй, подразумевает нечто не совсем осознанное. годжо сатору каждое утро осознанно надевает чужую резинку на запястье) — у вас были длинные волосы?! — неверяще выпучивает глаза итадори, видимо, в красках представляя подобное зрелище, — круто! жалко, что мы этого не видели… не то чтобы юджи совсем не прав в своём умозаключении: у него и вправду были длинные волосы. были и лукаво блестящие чёрные глаза, и хитрая ухмылка на губах, и длинные узловатые пальцы, и много ещё чего: у него был весь сугуру. годжо улыбается, не отвечая — и не собирается разубеждать непоседливого ученика в сделанных выводах. где-то под рёбрами надрывно ноет нечто, подозрительно напоминающее сердце, но сатору привычно это игнорирует.