What’s Left of What’s Right

Белый Дом стоит перед Вилбуром: большой, величественный и опасный. Вилбур стоит перед Белым Домом: маленький, тёмный и нервный. Он закусывает губу, нервными пальцами сворачивая и разворачивая шуршащую в кармане бумагу. «Белый Дом», — гласят неровные буквы приглашения, — «Временный доступ к Мэнбургу разрешен». И… это ловушка. Конечно. Или, по крайней мере, Вилбуру проще думать так. Потому что Шлатту должно быть незачем его приглашать. Шансы на то, что он вступит в гражданские переговоры, бесконечно малы, шансы на то, что ему вынесут смертный приговор, один к миллиону. Ни одна из теорий не клеится. Вилбур даже не знает, имеет ли смысл гадать. Он снова разглаживает бумажку, все еще запрятанную в карман пальто, по краям. Ленивый почерк такой забористый, что почти неразличим; подпись, нацарапанная в углу листа, ещё хуже. Вилбур, тем не менее, поставил бы свою голову на то, что и то, и другое принадлежит Шлатту: он слишком много времени провёл, сравнивая под тусклым светом факела эту записку и своё прошлое временное разрешение. Как будто это способно помочь ему. Как будто сам Шлатт не может просто взять, пригласить его в Белый Дом и отсечь алмазным мечом его мятежную голову, потому что ему вздумалось так. Как будто ему что-то за это будет. За всё время, за которое Вилбур знал Шлатта, он ни разу не видел, чтобы тот рассылал хоть какие-то приглашения. Но в этот раз Мистер Президент (про себя Вилбур произносит это словосочетание так ядовито, что у него пощипывает язык) пренебрёг своими привычками. Мистер Президент, чтоб его, опрыскал грёбанную записку одеколоном. Как можно понять, чего от него хочет такой человек? Итак, — вот он и на месте. Белый Дом перед Вилбуром светится даже глубокой ночью, его неусыпные окна рисуют на траве жёлтые дыры. По крайней мере, если он умрет здесь, он умрёт так же, как и жил: в окружении врагов. Он делает глубокий вдох и осторожно поднимает руку к двери. Вилбур стучит в дверь дважды. Он слышит шаги с другой стороны и пытается расслабиться: он слышал, умирать от стрелы, пронзающей твою грудную клетку, не так больно, если твои мышцы размягчены. Но вместо пульсирующей боли металла и вкуса крови на языке он видит Квакити. Квакити выглядит заспанным и не выглядит удивлённым. В его пижамный полосатый комплект вряд ли можно запрятать лук. — Его кабинет второй слева. — он жестом приглашает Вилбура внутрь. Вилбур кивает и проходит вглубь здания: ему не нужно поворачиваться, чтобы знать, как Квакити на него сейчас смотрит. Дверь второго слева кабинета деревянная, отполированная, тяжёлая даже на вид, с медной табличкой с именем Шлатта. Просто и угрожающе. Он неловко поправляет волосы, оборачивается: Квакити всё ещё пристально наблюдает за каждым его движением; а затем стучит в дверь.  — Кто там? — раздается голос изнутри, перебиваемый царапаньем ручки о бумагу. Он вялый, почти скучающий, и Вилбур делает глубокий вдох.  — Это я. — голос выходит выше, чем обычно. Он и в самом деле волнуется, но не может понять, почему.  — О, — сообщает голос, — дерьмо. Вилбур? Заходи. Что он, собственно, и делает. Помещение, в которое он входит, напоминает что-то среднее между дворцом, офисом и хаосом. Вся комната заставлена великолепной мебелью, сплошь из массивного дерева в изогнутых формах. Половина доступных поверхностей, однако, завалена бумагами и документами, перьевыми ручками и дубликатами бланков. Бумага абсолютно повсюду, и Вилбуру приходится идти очень осторожно, чтобы не свалить ни один из листов. В центре, за крепким дубовым столом, сидит Шлатт, многозначительно глядя в полупустой стакан виски. Как только Вилбур входит, он поворачивает голову.  — Гм. — Вилбур прокашливается. «Вы» почти соскальзывает с языка, но Вилбур намеренно заменяет его более простым местоимением, — Ты в порядке? — Конечно, я в порядке, — его голос слегка срывается, и он опрокидывает в рот остатки виски. Он, впрочем, не выглядит пьяным; скорее, заёбанным, — Я всегда в порядке.  — Ладно, это… здорово. — Вилбур пытается проявить эмпатию, потому что не знает, что именно может спасти ему жизнь, — Я знаю, что быть хорошим президентом требует много работы.  — О, да? — огрызается Шлатт, — И откуда же? Вилбур намеренно игнорирует подколку. Он совсем не ищет драки. Он даже не вооружён. Вместо этого он просто сменяет тему.  — Ты прислал мне записку.  — Я сделал это, да. — подтверждает Шлатт, не проявляя, впрочем, никаких эмоций, которые могли бы подсказать Вилбуру цель его прибытия.  — Почему? Шлатт пожимает плечами и отодвигает стул от тяжелого стола.  — Хотел тебя видеть. — Нет, не хотел. — с удивительной твёрдостью отрицает Вилбур, — Почему именно я? Почему именно сейчас? — Почему? — лениво переспрашивает Шлатт. Он поднимает ладонь, демонстрируя деревянную обшивку стен, и притворно-заговорщически понижает голос, как будто собираясь посвятить Вилбура в какую-то тайну, — Да хотя бы потому что у меня в кабинете звуконепроницаемые стены. Потому что если именно сейчас именно с тобой вдруг случится что-то нехорошее и ты закричишь, — мурчит Шлатт, — никто этого не услышит. Это очевидная угроза. Злобное торжество в голосе Шлатта слишком явное, чтобы его можно было спутать с какой-либо другой эмоцией. Вилбур напрягается, почти незаметно, но Шлатт наблюдает за ним, как ястреб. Из его груди вырывается небрежный низкий смешок.  — Расслабься, Красавчик. — роняет Шлатт, — Я не причиню тебе вреда.  — Ты не ответил на мой вопрос, Шлатт. — упрямо повторяет Вилбур.  — «Мистер Президент» для тебя. — поправляет он холодно, но всё так же небрежно. Вилбур вспыхивает мгновенно, как спичка. — Ты не мой президент! Ты изгнал меня, ты… — в его голосе слышится вызов, слабый, но отчаянный, как у маленькой птички, бьющейся подрезанными крыльями о прутья клетки. Шлатт обрывает его прежде, чем он начинает вспоминать, как летать.  — Чш-ч-ч-ч-ш, не кипятись. — издевательски мягко предлагает он, — Я уже ответил. Хотел тебя увидеть. И похоже, — он издает легкий лающий смешок. — тебе тоже не терпелось увидеться со мной, не так ли?  — Абсолютная чушь. — сдавленно фыркает Вилбур.  — Тебе совсем необязательно было приходить сюда. — подмечает Шлатт, — Зачем ты пришёл? — Я думал, ты собираешься… вести переговоры или вроде того. — врёт Вилбур, — Говорить со мной о Дриме, или о Погтопии, или… — М-м-м. Переговоры? Конечно. — Шлатт встает, безразлично отодвигая бумаги, лежащие перед ним, а затем обходит стол так, что Вилбур оказывается прямо перед ним. Стены кабинета, и без того тесные, внезапно становятся неотвратимо душными. Вилбур чувствует, как его позвоночник тревожно скручивает, когда Шлатт делает еще один шаг навстречу, — Что у тебя на уме?  — Правда? — его голос нервно дёргается, — То есть ты просто в самом деле хочешь поговорить? Вот так… Так просто? — в отчаянной попытке избежать зрительного контакта Вилбур шарит по Шлатту взглядом: чётко очерченная линия челюсти, лёгкая небритость подбородка, выемка горла под ослабленным галстуком, и о чёрт — хорошо. Ладно. Этот человек не совсем непривлекателен.  — Ты, кажется, удивлен, Вилбур. — подмечает Шлатт со своим ястребиным взглядом. Вилбуру кажется, что Шлатт видит немного больше, чем Вилбур показывает, — Не ожидал, что я буду вести себя хорошо?  — Я не знаю. — честно признаётся Вилбур. Он снова отводит взгляд, останавливаясь на невидимой точке слева от глаз Шлатта, — Я ничего не ожидал. Но, в смысле… Мы же враги. Верно? Когда Шлатт отвечает, его голос под показной ленцой звучит резко. Опасно.  — Конечно, мы враги, Вилбур. Ты пытался использовать меня. Пытался сделать меня грёбанной пешкой в своей маленькой политической игре. — он наклоняется ближе, когда его голос превращается в низкий рык в самое ухо, — Я ненавижу, когда меня пытаются использовать. У Вилбура перехватывает дыхание. Он дёргает плечами, пытаясь расправить их в бессмысленном протесте, но ощущает себя скованным, связанным. Он не будет прижат к стене так просто (только вот он уже прижат к гребанной стене), он не позволит Шлатту воздействовать на него своим полухриплым шёпотом (только вот у него уже дрожат ноги). Для вальса нужны двое, а он отказывается двигаться — только вот он уже танцует, он просто пока не знает шагов. Шагов, которые уже делает. Вилбур понимает, что только что послушно выполнил какой-то сложный и ожидаемый от него пируэт, когда Шлатт отстраняется от него, посмеиваясь каждой частью своего ублюдского тела.  — Ты что, покраснел? Теперь, когда Шлатт говорит об этом, Вилбур, конечно, может почувствовать, как его лицо горит от близости и чужого тепла; и он, конечно же, отлично знает, как на его щеках от этого тепла проступают красные кляксы. Но будь он проклят, если признает это.  — Я не краснел.  — Господи боже, Сут.  — Не краснел! Шлатт наклоняется вперёд во второй раз. Его горячее дыхание опаляет Вилбуру чувствительное ухо, а его голос снова обращается тем самым шёпотом, мягким и низким.  — Как давно ты не прикасался к другому человеку? Недели? — они так близко, что Вилбур может почувствовать запах Шлаттовского шампуня, ещё ближе — он ощутит, как пахнет его тёплая кожа. Этот запах врывается в его благодарные лёгкие, затмевая все мысли ощущением близости, которую он не заслуживал, — Больше? Вилбур судорожно сглатывает, отчаянно пытаясь выровнять дыхание.  — Понятия не имею, о чем ты. От Шлатта пахнет виски. Вилбур чувствует себя так, словно он задыхается.  — Конечно, ты не знаешь. — соглашается Шлатт, — Конечно, если я сделаю так, — он, никуда не торопясь, укладывает ладонь на щёку Вилбура, — ты ни черта не отреагируешь, верно? Вилбур хотел бы не клониться к его руке. Только вот когда он втягивает воздух в свой рот, вместо отрезвления его решимость окончательно и бесповоротно рушится. К его чести, он не издаёт ни звука, когда всем телом тянется ближе к — о боже, такому нежному — прикосновению: несмотря на то, насколько упорно из его связок рвётся скулёж. — Так вот, зачем ты пришёл. — понимающе кивает Шлатт, и Вилбура тошнит от этого понимания, — Тебе было одиноко. — Шлатт не тянет, но выговаривает отчётливо и со вкусом, словно с удовольствием разгрызает Вилбура до нутра, — Хотелось поболтать. Обняться. — он выделяет эти слова с такой язвительностью, словно даже думать о таких желаниях опозорило бы его, — Ты такой, блять, одинокий. Скажи мне «нет», давай, скажи мне, что это не так. Вилбур хмурится и моргает. Шлатт — скотина. Шлатт добирается до его сердца когтистыми пальцами, отрывая от него слои, как от лука; но почему-то Вилбуру кажется, что вот-вот заплачет только он сам.  — Ты меня не знаешь. — с трудом выговаривает он.  — Мне и не нужно. — серьёзно кивает Шлатт, — Знаешь, Вилбур, по тебе видно. Это одиночество. Эту… недолюбленность. Ранить может кто-то один, но одиночество… Они все виноваты, верно?  — То есть это то, зачем ты меня пригласил? — выкрикивает Вилбур, ощущая, как всё его тело дрожит, — Чтобы глумиться надо мной? О, блять, бедный жалкий Вилбур Сут, давайте все ткнем пальцем и посмеемся? Шлатт отвечает не сразу. Он проводит пальцами по линии челюсти Вилбура, медленно и вдумчиво, останавливая ладонь под подбородком, наклоняя голову Вилбура так, чтобы их глаза встретились. Подушечка его большого пальца скользит по контуру нижней губы. Вилбур издаёт короткий, дрожащий вдох. Границы и роли перестают иметь значение; вместо этого важным становится то, насколько невыносимо нетронутой ощущается его шея.  — Ты жалуешься слишком много для человека, который пришёл на приглашение.  — Ну так заткни меня. Вилбур не собирался этого говорить. Вообще-то, он вообще ничего говорить не собирался. Но взамен его разума что-то низкое и горячее в его животе теперь решает, насколько унизительно он будет себя вести.  — Какой же ты одинокий. — Шлатт снова подходит ближе, и Вилбур отступает еще на полшага. Раз. Его голос — низкое мурчание, самодовольное и такое опасное, что Вилбур боится порезаться о его край, — Одинокий маленький Вил. Пришёл прямо ко мне в лапы, безоружный недотрожка, и теперь стоишь и ждёшь свою награду. Что ты хочешь, чтобы я сделал с тобой, Вилбур? Связность мыслей покидает его голову.  — Я… Я не знаю.  — Ты знал пару секунд назад. — Еще один шаг вперед. Еще один шаг назад. Вилбур делает шаги, которых так боялся. Два. — Я не это имел в виду… Не в этом смысле… — как будто существует другой смысл. Как будто даже сейчас он не пялится на властный изгиб губ Шлатта, как будто в его мозгу есть хотя бы одна мысль, не раскрошенная раскаленной добела похотью.  — О, я не верю в это ни на секунду. — Еще один шаг. Три. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? Ты хочешь, чтобы я обесчестил твое тощее тело, пока ты не начнешь умолять меня? Ответ Вилбура погибает где-то между его горлом и губами, превращаясь в то, что можно было бы милосердно назвать хныканьем.  — Ты хочешь, чтобы я сделал тебя своей сучкой? Вальс. Спина Вилбура врезается в стену позади него. Да. Да. Да. Вилбур выдыхает.  — Ни за что на свете.  — Жаль. — Рука Шлатта скользит чуть выше, так идеально входит в ложбинку под челюстью Вилбура, так легко прижимает его к месту. Он знает, что должен ненавидеть Шлатта, и он ненавидит, он презирает его, но это… Это так легко. Поддаться, позволить, прижаться. Получить. Забывать дышать, ощущая, как жарко горят щёки, приоткрыть рот, выпуская звуки, которые Шлатт вытягивает из него. Это так просто, когда это ничего не значит. Свободная рука Шлатта забирается ему за голову, запутывается в его волосах. Вилбур мечтает, чтобы этот человек разрушил его до основания. Когда их губы встречаются, поцелуй выходит размеренным, даже… нежным. Если бы они оба были другими людьми, этот поцелуй можно было бы назвать романтичным. Романтично держаться за человека, как за спасательный круг, романтично задыхаться, но не размыкать губ, урывая ещё мгновение близости, ещё и ещё. Если бы Вилбур не был Вилбуром, а Шлатт не был Шлаттом, это было бы интимно, и страстно, и красиво. Но Шлатт прокусывает ему губу, а Вилбур слизывает и сглатывает, и в тяжёлом вкусе меди, наполняющем их рты, вытесняя алкоголь, нет никакой романтики. Это, по крайней мере, честно для них обоих. Показательная честность — большего они не могут позволить друг другу. Когда Шлатт улыбается Вилбуру в губы, отодвигаясь, чтобы они могли встретиться взглядами, промежутки между зубов у него красные.  — Я спрошу тебя еще раз. Вилбур, что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал? Кровь капает у Вилбура с подбородка, потому что он не успевает глотать. — Все, что угодно. — это больше похоже на задыхающееся бормотание, чем на человеческую речь, неразборчиво вырывающееся из его рта прежде, чем Шлатт заканчивает свой вопрос. — Что это было? Вилбур безнадёжно захлёбывается в собственной похоти.  — Всё, что угодно, Шлатт, всё, что угодно, боже. — выстанывает он, — Всё, что захочешь. — Хороший мальчик. — Шлатт прижимается к Вилбуру вплотную, грудью к груди, с грязной самозабвенностью пробуя его кровь, его рот языком, пока они оба не задыхаются, отстраняясь, вцепляясь пальцами в одежду. Шлатт тянет рубашку Вилбура в разные стороны, игнорируя, когда пуговицы лопаются, с глухим звуком ссыпаются на деревянный пол. Жалко, что у Шлатта пуговиц нет: Вилбур поступил бы точно так же. Ему нечеловечески хорошо. Вилбур со стуком откидывает голову на стену. Он жмурится от внезапных ощущений, когда Шлатт просовывает своё колено между его бёдер. Мягкий стон поднимается из глубины его горла, длинные ресницы мажут по щекам, и Шлатт улыбается, прижимаясь поцелуем к впадинке челюсти, когда Вилбур подаётся вперёд.  — Какой же ты милый, когда ты со мной, Красавчик. — его горячее дыхание скользит по горлу Вилбура, острые зубы лишь слегка царапают кожу. Кровь засыхает у Вилбура во рту. Медленно, наслаждаясь тем, как бедра Вилбура раздвигаются для него, он с напором ведёт коленом по выделяющейся линии его напряжённого члена, — Ставлю на то, что могу заставить тебя кончить вот так. Вилбур дрожаще кивает, пытаясь удержать себя от того, чтобы тереться Шлатту о ногу — само собой, безуспешно. — Я могу заставить тебя кончить прямо здесь, у этой стены, и ты поблагодаришь меня. — Прошу тебя. — его голос звучит как дрожащее нытье, жалкое, рвущееся из самого горла. Он не знает, зачем всё ещё пытается говорить; все, что он знает, это то, что он нуждается в том, чтобы Шлатт продолжал прикасаться к нему больше, чем когда-либо нуждался в чем-либо. Поэтому разумеется, — как же иначе — ублюдок убирает ногу. Вилбур едва сдерживается, чтобы не захныкать от внезапной холодящей пустоты между ног; его член болезненно подергивается. Шлатт ухмыляется на это зрелище как акула, почуявшая кровь в воде. Как хищник. Он весь смертельно острый и горячий на ощупь, кровь Вилбура всё ещё размазана по его нижней губе. Его глаза кажутся в три раза темнее из-за расширившихся зрачков. Он совсем не так равнодушен, каким хочет казаться — но Вилбура это уже не спасёт.  — Не будешь ли ты так любезен повторить?  — Уёбок. — выдыхает Вилбур.  — Нет, я хочу услышать, как ты просишь. — на выдохе требует Шлатт, и Вилбур чувствует, как от тяжелого дыхания вздымается его грудь, — В такой умной голове должен быть большой словарный запас. Используй его. — Господи боже.  — М-м-м, нет. Сегодня его здесь нет. — медленно, мучительно медленно Шлатт проводит руками по груди Вилбура, облизываясь на ответную дрожь, — Такой красивый мальчик, но такой, сука, тупой. Совсем не умеешь слушать, что тебе говорят. — он продолжает грязные слова цепочкой таких же грязных поцелуев вниз по шее, до ключиц. Шлатт впивается зубами ему в плечо, и Вилбур вскрикивает, а потом сдавленно всхлипывает, в тайне мечтая, чтобы Шлатт прокусил его до крови ещё раз. Его глаза слезятся от смеси смущения и неудовлетворённости; бедра дергаются вперед в тщетных поисках трения.  — Готов побыть умным мальчиком? — томно мурлычет Шлатт куда-то в ключицу. Вилбур чувствует, как кожу холодит след от его языка.  — Да. — кивает Вилбур, и ему уже совершенно всё равно на унижение, — Блять, если это то, чего ты хочешь, пожалуйста, Шлатт, я буду умолять тебя, пожалуйста, я… — мучительно, мучительно медленно Шлатт прижимается бедром к члену Вилбура. Вилбур раздвигает ноги ещё сильнее, откидывается на стену, жмурится — и наощупь тянется ближе, вцепляясь пальцами в ткань Шлаттовских брюк. Он слишком возбуждён, чтобы хотя бы пытаться звучать связно.  — Так гораздо лучше, — одобрительно мурчит Шлатт. Прижавшийся к Вилбуру вплотную, он любуется густым румянцем, расползающимся пятнами по лицу напротив, дрожью в ресницах, призывно приоткрытым горячим ртом. Его дыхание обжигает Шлатту щёку, — Интересно, что бы сказали остальные, если бы узнали, какая ты хорошая и послушная шлюшка? — он подчеркивает слова, мягко толкаясь ногой в такт, вырывая из Вилбура резкие вздохи, — Думаю, если бы они знали, тебя бы здесь не было. Тебя бы использовали день и ночь по прямому назначению, если бы они знали, как ты хорош в том, чтобы принимать член. Но сейчас ты здесь, со мной, и ты пришёл, чтобы я вытрахал из тебя весь твой большой и умный мозг. — Блять, пожалуйста, я скоро… сюда! — шипит Вилбур, с нажимом двигая бедрами вниз, — По-пожалуйста, я — бо-же! — он не разбирает слов, которые говорит ему Шлатт, он не осознаёт, что говорит сам. Его мозг заволочен возбуждением так плотно, что он едва видит. Он бы согласился на то, чтобы все его маленькие мятежные планы пошли прахом, Погтопия обвалилась и навсегда затерялась в тысяче таких же пещер, звёзды умерли, бог оставил человечество — лишь бы Шлатт продолжал говорить ему слова вроде «милый» и «умный», и прикусывать его шею, и двигать бедром так, что Вилбур звучно выдыхает на каждый толчок. Его ноги трясутся, каждая клеточка его тела ноет от возбуждения — но Шлатт жмёт его к стене и держит так крепко, что он не упал бы, даже если бы захотел. — Я хочу видеть, как ты кончаешь, милый. — Шлатт шепчет ему в ухо так, чтобы его губы касались мочки. Он удерживает Вилбура за шею и за талию, но мягко, так мягко, так просто поверить ему, — Я хочу, чтобы мое имя было на твоих гребаных губах. — Блять, — стонет Вилбур дрожащим, совершенно разбитым голосом, ёрзая быстрее, чуть не падая на Шлатта от того, как сильно он наваливается на его ногу, — Черт, блять, пожалуйста, пожалуйста, Шлатт!.. Его дрожащие бедра дёргаются пару раз, а потом останавливаются на беззвучной дрожи, когда по плотной ткани его брюк расползается мокрое терпкое пятно. Его голова безвольно падает на плечо Шлатта. Шлатт вздыхает, прижимает его к груди с нежностью, которую Вилбуру никогда не заслужить, и тот тихо всхлипывает. — Боже, Вилбур. — звучит над его ухом. Он делает густой, прерывистый вдох, изо всех сил стараясь не думать о том, как хорошо ощущаются сильные руки на спине, и о запахе одеколона и крови, который не может заглушить виски. О том, что то, что они делают, можно назвать объятиями.  — Мх-м. Ты же сказал, что его здесь нет. — его полушутливый тон выходит ломким. — Даже не близко. — подтверждает Шлатт, — Если бы бог был здесь, он бы не позволил тебе кончить, не раздеваясь. — Прости. — говорит Вилбур, потому что не знает, что нужно говорить, когда ты только что испортил собственные брюки, и брюки Шлатта тоже, — Ты хочешь.? — он тянет истомленно трясущиеся руки к ширинке Шлатта, но Шлатт останавливает его прежде, чем Вилбуру удаётся что-то предпринять.  — Не торопись. Тебе не обязательно уходить сейчас. — в его тоне есть что-то очень знакомое Вилбуру, что-то, что не сильно-то вяжется с независимостью и напыщенной уверенностью в себе. Шлатт задавливает это «что-то» сальным движением бровей, — У меня есть ещё много сюрпризов.  — Ты такой мерзкий. Вилбур закатывает глаза, позволяя мгновению разбиться вдребезги. Отвращения он не испытывает: скорее медленно остывающее удовлетворение. И в каком-то смысле нежность: абстрактную нежность к тому, кем они могли бы стать, если бы всё пошло немножко по-другому. Шлатт смеётся.  — Эй, я никогда не попытался бы трахнуть меня. * * * Вилбур покидает Белый Дом уже под утро, до неприличия растрёпанным и настолько уставшим, что он почти не смущён своим видом. Из-под воротника его пальто выглядывают кружки укусов; рубашку ему приходится держать рукой, потому что на ней не осталось ни единой пуговицы. Он немного хромает. Когда он проходит мимо Квакити, тот хмурится и поджимает губы, но ни слова не говорит.  — Ты меня поэтому позвал. — неуверенно спрашивает Вилбур, — Ты тоже… Шлатт кивает.  — Да. Вилбуру достаточно. Вилбур улыбается одними уголками губ. Он снова лезет в карман, теребит мятую бумажку между сгибом большого и указательного пальца. «Постоянный доступ к Мэнбургу разрешен». — уведомляет подпись, ещё более ленивая и неразборчивая, чем предыдущая; почерком, который он точно больше ни с чем не спутает. Вилбур ощущает себя в каком-то роде победителем.