Преломление

Когда-то у Сергея Разумовского было всё. Деньги, власть, всенародная любовь — что угодно, только руку протяни и возьми. Сейчас у него есть только пол, потолок и четыре стены, да и те не его, а больничные, казённые. Всё, что у Разумовского осталось — он сам. … Нет, не так. Он уже даже не свой собственный, на куски разломанный, разодранный на нитки, сжатый в когтистых птичьих лапах. Серёжа забывает, каково это — иметь что-то. Держаться за что-то, чего-то хотеть, к чему-то стремиться. Забывает. У Птицы объятья колючие, холодные, в них больно и страшно, они стискивают рёбра сильнее смирительной рубашки, разливаются нефтью под кожей, но Серёжа не сопротивляется. Больше нет. Они больше не смогут никому навредить, а всё то, что строилось годами, было в одночасье потеряно. Серёже незачем, некуда возвращаться. Не к кому. Дни в медикаментозной дымке превращаются в вечность, расплывчатую пустоту, люди в белых халатах кажутся облаками. У Птицы острые когти, но мягкий, усыпляющий шёпот, и Серёжа поддаётся, шагает в бездну, не вздрагивая. Там темно и пусто, а ещё — безопасно. Он всё чаще моргает — и просыпается спустя час, день, три, неделю. От уколов ноет изгиб локтя. Птица крадёт его время, но даёт спасительное забытье взамен, и, может, так даже лучше? Может, тот, другой Разумовский был во всём прав с самого начала? Будет правильно, если он займёт его место. Птица ловит эту мысль и смеётся-смеётся-смеётся, его хохот рвёт барабанные перепонки. Серёжа больше не понимает, что это смеётся он сам. В венах не кровь теперь — мазут, внутри ни органов, ни костей, только сплошная чернота, в которой всё живое тонет и гибнет. Это тело совершенно бесполезно. Забирай его, забирай всё. Серёжа ненавидит второго себя, но больше у него никого не осталось.

•

— На вас входы и выходы. Я сейчас. Сжатый в ладони ключ обжигает кожу. Олег вряд ли сможет забыть номер палаты, но всё равно повторяет его про себя, шепчет одними губами. Тридцать три, тридцать три, тридцать три- Главное — спасти, вытащить. С остальным можно разобраться потом. Олег думает так, но в голове всё равно всплывает докторишка, у которого он отобрал ключ. Тот улыбался в усы и бросил в спину: «Вы, если что, можете всегда назад его вернуть, примем с распростёртыми объятиями». У Олега за спиной слишком много войн, чтобы чего-то бояться, но по шее всё равно ползёт холод. Ведь не мог Серёжа, его Серёжа, просто так взять и пожечь кучу людей. Ведь не мог? Скрежет ключа в замочной скважине наждачкой скоблит по ушам. Сгорбившаяся фигура в белой больничной пижаме не поворачивается к Олегу, когда он входит внутрь. И в этой конуре они его держат? — Серёж. Тот вздрагивает. Поворачивается в сторону Олега медленно-медленно, будто в слоумоушене. Глаза дикие, как у запуганного животного, лопнувшие капилляры; губы кровоточащими трещинами. Смотрит с ужасом, сочащимся сквозь криво обрезанную чёлку. Олег не верующий, но боже, что у него с волосами? Будто зубами концы обгрызли. — Ты. Не вопрос. Олег присаживается перед Серёжей на корточки, протягивая ему ладонь. — Пойдём, Серый. Домой. Качает головой, усмехается криво — лопается корка; ярко-красная полоса рассекает нижнюю губу надвое. — За дурака меня держишь? Никуда я не пойду с тобой. Шумы по ту сторону палаты становятся громче. Время-время-время- — Слушай, у нас нет времени на эту хуйню. Вставай. Олег тянется к нему, но Разумовский отшатывается, будто обожжётся, если кто-то его коснётся. Загнанный зверь. Запекшаяся кровь под ногтями, что обломаны под корень. Дрожь начинается с кончиков пальцев и заканчивается острыми треугольными плечами. — Олег, по… пожалуйста… Мне больно… Мир перед глазами плывёт и скручивается, как рисунок на кофе, когда его мешаешь ложкой, сжимается до крохотной точки, в которой есть только холодные руки на его горле. Олег душит — и Серёже мерещатся жёлтые искры в глазах напротив. Олег целует — и душит. Олег входит в него так глубоко и резко, что под веками пляшут звёзды — и душит. Мраморные скульптуры с безразличием наблюдают за тем, как бездна выворачивает Серёжу наизнанку. Серёжа не понимает, почему он всё это терпит. — Думаешь снова наебать меня? — хрипит он, с трудом поднимаясь с пола. — Я и так отдал тебе всё, а тебе мало? Олег делает шаг назад. Когда-то он знал о Серёже всё, но этого лица он не узнаёт. Ещё шаг назад. Топот и гул голосов за дверью всё ближе и ближе. — Пошёл вон, — шипит Разумовский. Глаза у него пустые и бешеные. — Пошёл. Вон! Рука пролетает в миллиметрах от олегова лица — спасибо армейским привычкам. Серёжа бросается на него с безумием морской волны, что раз за разом бьётся о камни. В каждом его движении боль-боль-боль, он воет нечеловечески, пытаясь впиться Олегу в глотку. Конечно, он не может навредить ему, слишком тонкий, слишком ослабший, слишком… потерявшийся. Серёжа выпавшим из гнезда птенцом мечется в руках, и Олег, поджимая губы, говорит: — Прости, ладно? И ударяет всего раз, так, что худое тело моментально обмякает. Чуть позже, на заднем сидении джипа, Олег бережно укладывает рыжую голову себе на плечо. Один из напарников — тот, что за рулём, спрашивает: — Куда ты его теперь? Олег переводит взгляд со стекла заднего вида на измученное лицо в россыпи веснушек и вздыхает. — Подальше отсюда.

•

В первый день Серёжа пытается выцарапать себе глаза в тот же миг, как видит Олега, и тому приходится ремнём стягивать запястья за спиной, пока тонкое костлявое тело под ним воет и бьётся выброшенной на берег рыбой. Оставшиеся после этого синяки на сережиных полупрозрачных руках сходят долго, и Олег чувствует укол вины каждый раз, как видит их. Во второй день Серёжа кричит я убью себя слышишь размозжу голову об стену не подходи ко мне! и его голос — звон разбитого стекла — эхом отдаётся у Олега в ушах даже спустя два, три, пять, десять часов. В ночь с третьего на четвёртый день Олег слушает, как Серёжа рыдает во сне. Он оставляет ему еду, пока тот не успел проснуться, и украдкой поправляет лезущую в лицо прядь волос. Серёжина рыжина больше не огонь, так — выцветшая пародия, сухой осенний лист, он весь как измятая неудачная копия себя прошлого. Его страшно касаться (рассыплется ведь), и Олег позволяет себе лишь укрыть его одеялом и оставить на столе альбом и набор сангины. Утром пятого дня Олег сидит на кухне и листает стащенную из психбольницы историю болезни. Там — анализы-анализы-анализы, бесконечные записи с приёмов. Вам нужен Серёжа? Извините, сегодня я за него. И завтра. И послезавтра. Если хотите поговорить — запишитесь заранее, мы работаем по чётным числам с девяти до пяти, обед с часу до двух. Повесть о безумии без начала и конца. Длинное и трудно читаемое «диссоциативное расстройство личности» режет язык. В полицейских документах, оставшихся после дела о чумном докторе, всё написано понятнее и проще. Достать их было сложно и обошлось Олегу в круглую сумму, но это неважно. Ничего из этого не важно, когда речь идёт о Разумовском. Фотографии с мест преступлений. Пепел, дым и кровь. Олег чувствует привкус гари, и вопрос почему? скребётся у него в горле. При первом задержании отрицал свою вину и обвинял в совершённых преступлениях погибшего год назад Олега Волкова… Что? Цепляется за чёрные буквы с засечками, но их смысл ускользает. Погибшего… Шелест бумажек, из полицейских рапортов — обратно в больничные записи. Как насчёт того, чтобы поговорить об Олеге Волкове? Мы не хотим о нём говорить. Правда раскрывается перед Олегом огромной кровоточащей раной. Ничего нигде не написано прямо, лишь обрывки, осколки, ошмётки, но Олег всё равно понимает, потому что не может не понять. Потому что помнит, как Серёжа держал его за край рукава кончиками пальцев в день отъезда, и глаза его были сухие и грустные. Он не плакал и не умолял остаться, сказал только ты там не умирай, ладно? Олег пообещал, что постарается. Почему тебе так не нравится Олег Волков? Насколько я знаю, они с Сергеем были хорошими друзьями. Он не сдержал данное ему обещание. Когда Олег распахивает дверь, его встречает тишина. Серёжа лежит на полу, пальцы — в сангиновой грязной рыжине, а на стенах птицы-птицы-птицы, перья и костры. Хозяин квартиры будет в ярости, когда, если увидит. Синие глаза смотрят в потолок. Игнорирует. Олег тяжело вздыхает, в лёгких вместо воздуха камни и пепел. — Кто я такой, по-твоему? Всё ещё не смотрит на него. Невесёлая усмешка бритвой разрезает лицо. — Что тебе нужно? Я же сказал, что больше не поведусь на это. — Скажи, кто я такой. — не приказ, но твёрдая просьба. Серёжа чувствует это и на миг замирает. — Кусок моей раздолбанной кукухи, вот кто ты. Прекращай, не смешно уже. Делай что хочешь, только оставь Олега. Олег не отвечает; холодная рука сдавливает ему горло, так, что тяжело не то, что говорить — дышать. В серёжином голосе горечь и вековая скорбь. Он поворачивается на бок и съёживается в клубок, притягивая колени к груди. Разрушенный и уязвимый. — О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды. Я хочу помнить его таким, каким он был до. До. До — это когда они целовались на узкой дешёвой кровати, которая противно скрипела от каждого движения, но в их снимаемой за гроши однушке не было ничего лучше. Было жарко (уже май месяц, когда уже долбаное ЖКХ отключит отопление?!) и Серёжа невпопад шептал ему в губы что-то про недописанный код. Ноутбук на столе укоризненно гудел Олегу в спину, но тому было всё равно. У Серёжи на щеках и плечах — Млечный путь из веснушек. До — это когда им было пятнадцать, и они выкуривали первую свою сигарету, одну на двоих, спрятавшись где-то в кустах около детского дома. Было странно и горько, Серёжа кривился, кашлял, но терпел, Олегу хотелось заправить за ухо выбившуюся рыжую прядку, но он сдержался. Потом их, конечно, поймали, и долго-долго ругали, но это было совершенно неважно. Олег пропускал крики директрисы мимо ушей и думал лишь о том, что ему бы хотелось посмотреть ещё раз, как Серёжа затягивается сигаретой, которой только что касались его, олеговы, губы. До — это когда Олег шагнул за порог детдома впервые, и его соседом по комнате оказался странный лохматый мальчик, рыжий-рыжий, в свете солнца — как апельсин на тарелке. Когда они вдруг столкнулись, как две вселенные, как две звезды, и приклеились друг к другу, припаялись. Олег понимает. Возможно, для него нынешнего в мире Разумовского просто нет места. Никакие слова не смогут ничего изменить, и, если Серёжа не готов его принять — так тому и быть. Олег спасал его не для того, чтобы сделать обязанным или привязать к себе. В конце концов из них двоих именно Серёжа держит поводок, и ему решать, как с ним поступить. Ему, не Олегу с ошейником на другом конце верёвки. — Как скажешь. И уходит. Больше Олег не трогает его — только приносит еду в моменты, когда Разумовский спит. Он обращается с ним так же, как положено с дикой, испуганной зверушкой, которая не даётся тебе в руки — корми, заботься, будь рядом, но не сильно, дай пространство и наблюдай. Сергей Разумовский, конечно, не зверёк — даже после всех своих преступлений он всё ещё гений, программист… Уже не миллиардер, но это всё лирика, и всё же… Это работает. Сначала Серёжа не высовывает носа из комнаты. Затем, обнаружив, что его никто не запирает, устраивает короткие перебежки до кухни и обратно, будто разведка — и Олег делает вид, что не замечает, как шуршат за стеной упаковки от шоколадок. Серёжа понимает, что он может ходить где угодно — и превращается в растрёпанную любопытную ворону, которая выглядывает из-за угла, когда Олег сидит на кухне и размазывает масло по хлебу. Пытливые синие глаза сверлят в Олеге дырки, когда он идёт по коридору, сидит на диване или открывает форточку, чтобы покурить. От взглядов зудит в затылке, но приходиться терпеть. Ведь это как с диким зверьком, верно? Однажды Олег просыпается от странной тревоги, что колет виски, и первое, что видит, когда поднимает веки — два огромных синих глаза. Подскакивает мгновенно (армейские привычки за пару недель не вытравить), и тут же давится воплем, хватаясь за голову. Ебучие полки. Кто вообще решил, что повесить их над диваном — хорошая идея? — Серый, ты совсем что ли? Уй, твою мать… Напугал. — Больно? — А что, не видно разве? Серёжа смотрит на него пристально и серьёзно, поджав губы. Как долго он смотрел, как Олег спит? И если долго, то зачем? — Не думал, что глюкам нужно спать. — А вот такой я глюк, особенный, — язвит Олег в ответ. Макушка гудит от боли. — Набирался сил на новые глючные дела. Серёжа не отвечает. Олег поднимается с дивана, и каждый сустав на это протестующие отзывается болью — спать здесь неудобно и узко, но единственная спальня была отдана Разумовскому. В шее неприятно хрустит. — Ты тяжело дышал во сне. И говорил. Иногда. Олег замирает. Серёжа больше не смотрит на него — глядит в окно и теребит в пальцах тюлевые шторы. Неровный вздох. — Издержки профессии. Кошмары — это так, цветочки. Многие, побывав в горячих точках, вообще с катушек слетают. — Что тебе снится? Мне снится, как я думаю, что умру и больше никогда тебя не увижу. Мне снится, как я захлёбываюсь собственной кровью. Мне снится, как меня выдёргивают с того света и приходится заново учиться говорить и ходить. — Жара. И песок. Хуева туча песка. Серёжа ничего не отвечает и уходит из комнаты так же бесшумно, как и появился. Между ними снова натягивается звенящая струна тишины, но Олег не против. Всё его время — для Серёжи, который ждал его и дождался бы, если бы не клятая похоронка. Струна молчания висит в воздухе ещё пару дней и лопается громко и внезапно, когда Серёжа за обедом вдруг откидывает ложку и с вызовом в голосе спрашивает: — А если я хочу уйти отсюда? — Валяй, — отвечает Олег, не отрывая взгляда от ленты новостей на телефоне. — Только тебя по всей стране ищут и упекут обратно в дурку сразу же, как только заметят. — А на окнах замки зачем? — Чтобы ты вниз не кинулся, дурак. Слово «дурак» выходит мягким и совершенно беззлобным, ласковым даже. Серёжа растерянно хлопает своими безобразно длинными ресницами. — А если я попрошу убрать замки? — Только если пообещаешь, что потом мне не придётся соскребать тебя с асфальта. Разумовский поджимает губы. Спустя пару часов он издалека наблюдает за тем, как Олег откручивает заглушки с окон. Оборачивается на миг, и слабая улыбка трогает уголок губ. — Сетку москитную я убирать не стану, даже не проси. И так со сном плохо, ещё комаров нам тут не хватало. Олег не уточняет, у кого именно из них двоих плохо со сном, а на коротком «нам» Серёжа вздрагивает и уходит. О том, что Разумовский, оказывается, следит за его сном каждую ночь, Олег узнаёт случайно. В один из дней кошмары поднимают его раньше обычного, руки вслепую ищут телефон и стакан воды, а натыкаются на рыжую макушку. На часах четыре утра, и Серёжины волосы в лучах рассвета кажутся почти золотыми. Он спит на полу, прислонившись виском к подлокотнику, близко-близко к олегову лицу. Будить его такого — подло и бессовестно. Олег укладывается обратно и долго слушает дыхание у себя под ухом. У Серёжи тоже должен быть беспокойный сон, с самого первого дня здесь каждая ночь была наполнена криками, но сейчас он тихий, почти прозрачный. Олег надеется, что ему хотя бы немного спокойнее рядом с ним. Когда он просыпается во второй раз, Серёжи уже нет рядом. Вечером Олег режет салат. Он сосредоточенно кромсает помидоры и огурцы, потому что в этот день не хватает фантазии на что-то более замысловатое. Стук лезвия по стеклянной доске успокаивает — приятно держать в руке нож, который создан не для того, чтобы кого-то зарезать. Спокойно и тихо; шрамами ноющие военные привычки видят в этом западню, но Олег всё равно старается привыкнуть. Старается так сильно, что грохот в соседней комнате застаёт врасплох. Нож проскальзывает по стеклу с неприятным скрежетом. — Серый? — громко. И уже тише. — Ай, блять, палец порезал… — Ничего страшного, я просто уронил… Серёжа замирает в дверях, не закончив фразу. Смотрит на Олега в упор, сглатывает тяжело и с шумом. В его глазах — испуг, которому нет объяснения. — Чего уронил-то? На тебе лица нет. — Па…лец… — А? Олег переводит взгляд на руку. Порез вроде небольшой, но крови… Красная полоса до самого локтя. Но это ничего. Это ерунда. Олег окончательно перестал бояться крови, когда его зашивали прямо посреди перестрелки без анестезии, по кускам собирали, как лего или паззл. Немногие могут похвастаться тем, что видели собственные кишки. — А, да так, порезался. Кровяки-то сколько… Сосуд видать какой задел. Серый, ты чего? Тот хватается за край столешницы. Колени дрожат. Серёжа весь вибрирует будто всем телом так, что должен потрескаться кафель на полу и обвалиться пол. Едва дышит, рвёт губами воздух. — Кровь… — тише, чем шёпот. — У него никогда не было крови… Олег сразу же понимает, о ком речь. Ему не хочется знать, каким был тот Волков: серёжины глаза рассказали ему всё очень красноречиво ещё в больнице, когда тот кусался и вырывался. Олегу не хочется чужую душу наизнанку выворачивать, ведь в его собственной ничего, кроме трупов и песка. — Ну так, — наконец выдаёт Олег, засовывая палец под кран. Пожимает плечами. — Я-то не он. Коротко и просто. Серёжа вздыхает громко, со свистом. Ноги у него подкашиваются, и он валится на колени. — Эй, что с тобой? Олег присаживается перед ним на корточки. Хочется коснуться, но страшно — вдруг обожжёт, испугает. Олег больше не знает, где та граница, за которую ему нельзя переступать. Но Серёжа сам хватает его за руку. Пялится мокрыми глазами на злосчастный палец. — Это был ты? Всё это время — ты? — Да. — Почему ты не сказал мне? — Ты не хотел слушать. Слеза прокатывается по веснушчатой щеке. Всхлип вырывается из горла. — О боже. О нет… Серёжа хватается за голову. — Я же чуть лицо тебе не расцарапал… — Да ладно. Не успел же. — Столько херни тебе наговорил… — Это ничего. — Я думал… Понимаешь, я думал… — Я знаю. Вместо ответа Серёжа всхлипывает снова и падает Олегу в руки. Утыкается носом в плечо и рассыпается, разбивается; он рыдает бесшумно, но Олег слышит, как тонкое тело в его руках трескается изнутри. Холодные пальцы впиваются в футболку. — Прости меня, прости-прости-прости… — Да не за что. Прощать-то. — Я думал, ты умер!.. Своими глазами похоронку видел, думал… Я думал… И Олег наконец позволяет себе обнять его, провести носом по виску, уткнуться в рыжую макушку. Вроде умный такой, гений, а на деле всё тот же мальчишка, что учился курить в пятнадцать. — Я тоже думал, что умру. Из таких заварух обычно живыми не выбираются. А я вот как-то… Несколько дней валялся дырявый, как сыр. Кто ж знал, что меня авансом в мертвецы записали. Ты прости, Серёж. Это имя на языке — родное, мягкое. Тёплое, как утренние свежеиспечённые крендели с сахаром, которые они вдвоём воровали из столовой. Как дурацкое кофе три в одном, которое они хлестали из одной кружки холодными питерскими утрами. Как дом, которого у них обоих никогда не было. — За что ты… Ты не… Это я всё, — шепчет торопливо, буквы беспорядочно сыплются с мокрых от слёз губ. — Мне так плохо было, а потом он… Притворился тобой, и я поверил, потому что мне хотелось верить… Блять, Олег, я кучу людей убил!.. Оказывается, он так скучал по тому, как именно этот голос произносит его имя. Олег улыбается. — Ага. Я тоже. — Это не то же самое! — Ну да, у тебя лицензии не было, вот и вся разница. А ещё я, кстати, украл особо опасного преступника. Так что в итоге всё равно в жопе мы оба. Смешного тут нет ничего — но Олег всё равно улыбается. У Серёжи в его руках глаза огромные-огромные, как у совы, два синих кругляша. Лохматый, зарёванный, глупый… Его. — Олег, это другое, я ведь… — Да один хрен руки что у тебя, что у меня в крови по локоть. И что, обосраться теперь? Серёжа моргает раз, два. Уголок губ кривится, когда он фыркает в кулак. — О нет, я совсем забыл, какой ты на самом деле придурок. — Не нравится? К другому привык уже? Это шутка, но Серёжа поджимает губы, опускает взгляд. — Чёрт, прости, не подумал, реально не смешно вышло… — А если он вернётся? Нет, не если… Когда он вернётся. На тихом «когда» серёжин голос подламывается. — Пусть попробует. Но пока я рядом, у него не получится снова запудрить тебе мозги. — Я снова могу попытаться убить кого-то. — Я сам для тебя прикончу кого угодно, и тебе больше не придётся марать руки. Олег говорит об этом легко, потому что там, откуда он вернулся, нет ничего проще и понятнее смерти. Чужие жизни потеряли свою ценность — все, кроме одной. Кроме жизни человека, что сейчас сидит напротив. — Ужас, не говори больше так никогда, — Серёжа рвано выдыхает и утыкается носом в плечо. Дыхание у него частое и тёплое. Олег зарывается пальцами в рыжину волос — привычка, ещё более древняя, чем все армейские рефлексы. — С волосами чего наделал? Когда я уезжал, в два раза длиннее были. — Я чуть налысо не побрился, когда похоронка пришла, — Серёжа невесело фыркает. — А получилось… Ну, вот так. Не знаю, я плохо помню. Бухал тогда без продыху. — Прости. — Да ладно… — Я больше никуда не уйду. — Никогда? — Никогда. Серёжа улыбается — наконец-то искренне — и его улыбка ярче южного обжигающего солнца. Хочется зажмуриться, но Олег не моргает даже. Подступающая к ним бездна пока ещё слишком далеко.