Птица на ветру.

Серёжа пытается доверять людям. Доверяет им в руки своё детище, свои идеи, свои взгляды на жизнь и личную свободу каждого. Рассказывает, будто детям: у вас есть право говорить то, что вы хотите сказать, на любую аудиторию, и никто не может его отнять. Ему сложно открываться даже по таким базовым мелочам, и Олег каждый раз осторожно хлопает его по плечу и сгребает в короткие объятия после таких выступлений. Видит: Серёжа крепчает, растёт и расправляет крылья. Волков вытаскивает его в центр города раз в тысячу лет, шутливо толкает плечом, говорит, что иногда надо всё-таки к людям выходить не только под светом прожекторов, но и на солнце показываться. Разумовский смотрит на него снизу вверх как на идиота — но своего, дорогого сердцу, — потому что где это видано, чтобы в Петербурге солнце было греющим, а не в аккомпанементе завывающего ветра. Олег резонно возражает: вот поэтому и едут в центр, а не на Ветры, где Серёжу сдует. Ещё шутливо спрашивает: мол, а когда перепланировкой против таких порывов займёшься, чтобы из зданий не выстраивались коридоры? Серёжа — крепчающая птица, но против ветра ещё летать ему рано. Разумовский морщит нос, смеётся и отмахивается. Чёрт с ним, можно и в центр. Останавливает Олега у рекламного щита с броскими словами «книжные аллеи». Волков ждёт, что Серёжа на него посмотрит как ребёнок, который у родителей отпрашивается погулять, но Разумовский молча берёт его за рукав и тянет вдоль Невского к Малой Конюшенной. Олег, когда они приходят на место — идти всего два шага, свернуть только с главной улицы, — останавливается и закуривает, смотрит безучастно: небольшой искусственно отгороженный двор с палатками и несколькими скамейками. Выглядит не так впечатляюще, как звучит. Разумовский тоже выглядит слегка потерянно, но всё же ныряет в торговые ряды, толкается среди других людей, с удивлением обнаруживает пожелтевшие, ещё советские издания, стоящие впритык с новенькими, только недавно выпущенными тиражами. Выныривает из моря людей потрёпанный слегка, лохматый, зато прижимает к груди три тома. — Гоголь и Достоевский? — смешливо хмыкает Волков. Он же читал всё это сто лет назад, к чему? — И «Выразительный JavaScript», — стучит Разумовский коротким ногтем по переплёту. Олег недоверчиво косится на птицу на обложке книги. Это Серёже тоже давно известно, но кто он такой, чтобы ему возражать. Летний питерский ветер шумит над головой. — Залезай в машину. — А кофе с видом на Казанский? — ёрничает, но всё-таки залезает на пассажирское сиденье. — Могу до Исаакиевского подвезти. — Поехали домой. Пробка на выезде с Невского отпускает их лишь через несколько минут. Разумовский роняет «домой» без должной нежности, которую вкладывают в это слово, и всегда говорит о своей работе, просит отвезти в этот уродливый гибрид гостиной и офиса Тони Старка. Волков бы возражал, но не может и не хочет, потому что предложить ему нечего. Серёже, с его мозгами и верой в светлое будущее, в питерских квартирах не место, ни в уродливых нескладных новостройках спальных районов, ни в центре, под огромными потолками, которые вот-вот на голову и рухнут. Может, ещё на Крестовском можно было бы попробовать — эдакий закуток фешенебельности среди соседства восемнадцатого века, советских застроек и картонных новостроек. Но там соседи шумные. Волков как-то ночью гулял мимо одного из двухэтажных домишек — слышал, как кричат в караоке. А Серёже покой нужен и тишина, чтобы что-то в его голове не ворочалось и жить не мешало. И ещё, желательно, поближе к природе: птички с утра, шум крон деревьев, плеск воды, отдых для усталой души, какими там ещё словами это рекламируют. Он поворачивается через плечо на секунду, чтобы расспросить Разумовского об этой идее, но умолкает. Прижавшись лбом к оконному стеклу, Серёжа дремлет, крепко прижав к груди книги. Когда они всё же заводят об этом разговор, Разумовский смотрит непонимающе, но цепко, постоянно ёжится, будто от холода. В таких случаях обычно советую дома на берегу Финского залива. А у Разумовского с этими долбанными берегами своя история, и он не хочет в неё возвращаться. Не хочет. Не хочет. Не хочет. А надо. Плеск воды его тоже не то, чтобы особо успокаивал, поэтому и офис строился повыше, подальше от земли. Птицы, говорят, любят ветер, даром, что этот птенец сидит постоянно в четырёх стенах. Зато на самом верху чёрт-его-знает-сколько-там-этажного комплекса. И даже иногда выходит в свет и общается с теми, кого общество ему навязывает как «достойный круг общения». Разумовский, правда, в их личных делах немного копался и знает, что у этого достойного круга общения за душой. Знает — и поэтому ненавидит, старается избегать по возможности как можно дольше. Олег, конечно, тоже со своим багажом — война, трудное детство, свои грехи за спиной, только это совсем другое. Волков делает то, что должен, а эти — что хотят, и Разумовский, бесспорно, чувство должности уважает и поддерживает так, как может: неловкими жестами, пожеланиями удачи, короткими «если что, я рядом». Со стороны выглядит неловко, но Олег кивает серьёзно и целует в макушку. У Серёжи волосы почему-то пахнут костром. Дом на берегу Финского, разрекламированный на всех щитах у дороги, оказывается подозрительно красивым. Гладкий пол, идеально ровные стены, действительно почти впритык к берегу, даже краской внутри немного пахнет. Волков деловито осматривается: стучит пальцем по стенам — мало ли, картонные, как в новострое, — и задаёт вопросы женщине в строгом брючном костюме. Мол, что с соседями, как там в период прилива с водой, как тут с общими благами цивилизации. Женщина отвечает ему спокойно, бросает короткий взгляд на Разумовского и вдруг говорит: — Если что, здесь безопасно. И интернет хороший. Волков, вроде, пропускает это мимо ушей, а Серёжу трясти начинает, и руки ходуном ходят, так что он торопливо ретируется в кухню, чтобы это скрыть. Она как будто что-то знает или чувствует. Бледные пальцы с силой сжимают столешницу из серого камня. Ему приходится зажмуриться, чтобы придти в себя, повторять постоянно: не из-за чего нервничать, не из-за чего переживать, нечего накручивать себя. Когда его ладоней касаются тёплые руки, он в первое мгновение дёргается, да так, что заезжает локтем под рёбра Олегу. Тот морщится, но всё равно ловит его в крепкие объятия и успокаивающе гладит по затылку. — Стол сломаешь, — хмыкает беззлобно, и Разумовскому больше всего в мире хочется, чтобы сломанный стол был самой большой его проблемой. Волков, наверное, тоже что-то знает и понимает. Молчит только. Усталость ложится на плечи тяжёлым камнем, и Серёжа закрывает глаза. — Отвези меня домой. Волосы больше не пахнут костром. Олег молча кивает своим мыслям: оно и логично. Вчера новостей от Чумного Доктора не было.