Послеожоговый холод

Я мог бы умереть в этом послеожоговом холоде.

      Питерские переулки в воспалённом сознании лишь тупиковые лабиринты. Он хватается за последнее: за особую гениальность, за блёклые воспоминания минувших дней. Лоразепам иглой в травмированную посиневшую кожу как нечто желанное и успокаивающее сердцебиение.       Он — «смерть короля Кандавла» в Эрмитаже, искусство и блажь семисотых годов. Серёжа играет в шахматы, когда под ногами видит пожелтевшую бело-чёрную плитку. Таким, как он, здесь не место; слишком велик потенциал, чтобы растрачивать его в стенах дома для умалишённых.       Система открытых дверей и общее отделение временами приглушает внутренний вой о том, что Разумовский законченный псих. Рекуррентная скоротечная депрессия атакует раз в месяц, и поначалу не требует госпитализации, пока парень не кромсает тупыми лезвиями запястья в свои несладкие шестнадцать; теперь же приходится наблюдаться несколько раз в полгода. И с каждым разом полны глаза горьким презрением, видя, как пусты здесь люди-сосуды. Серёжа знает, что психиатры лечат наотмашь, кормят разноцветными таблетками на завтрак и потешаются над страданиями сломленных, будто чтут традиции уничтожать народ.       В британских клиниках жалуются на отсутствие развития творческих способностей, в российских же на невозможность принять душ и поглотить что-то более питательное, чем пресная рисовая каша.       Не хочется думать о греховном, падать в пекло Сатаны, однако рты санитаров так гнилы, так бессовестны, что заштопать их кажется справедливым. Вырвать бы кровавые нитки вместе с мясом, плоскогубцами избавиться от змеиного языка, чтобы ни один пациент больше не услышал ни единого дурного слова.       За окнами дотошный, лишённый сердечности, Питер. Он с привкусом кирпичных детских домов, под линолеумом которых похоронены сердца плачущих. Каждое воспоминание острее тех бритв; крошат кости и губят рассудок. Разумовский просит листы бумаги и чёрные карандаши, хоть как-то стараясь скоротать время. Сеансы бесполезны, врачи равнодушны, а лекарства, будто бы совсем не от депрессии.       Чья-то небрежная рука с тяжестью падает на его усеянное дарами солнца темя. Серёжа вздрагивает, роняя карандаш из пальцев. — Таракан.       Он поднимает голову; перед ним невысокая девушка с засаленными пепельными волосами. Глаза, словно неестественные, могильно-земляные и чересчур выделяющиеся. Она продолжает держать руку на голове, порой слегка трогая её пальцами. Разумовский отодвигается, после чего пациентка бесстрастно произносит: — Почему ворон, а не таракан?       Девушка выжидает какое-то время и, не получая ответ, разворачивается и шаркающими шагами скрывается в длинных коридорах. Серёжа редко контактирует с больными, несмотря на то, что в этом отделении нет буйных и многие по большей части безобидны. Немало в подобных странностей, каких-то по-своему прелестных сумасшествий, которые имеют поразительную способность истощать организм. В этом месте обычно держат пациентов без частых рецидивов, но Серёжа нередко ловит себя на крамольной мысли, что всякий готов выпустить наружу внутреннего зверя. Пусть даже из сердца вырвется свирепый кролик с глазами дьявола или же лев лапами кверху.       Осточертевает, доводит до дрожи в коленях нахождение здесь. Групповые терапии пропитаны искренним человеческим безразличием, и лишь через неделю Разумовский сможет от них избавиться. Только затем май, июнь — карусель уколов и сеансов запустится вновь.       Он не смотрит на лица присутствующих, потупляет взгляд на бесформенных грязных тапках и редко отвечает на вопросы психиатра. Ногтем царапает кожу ладони, думает о высоком и цифровом, раз за разом отдаляясь от реалий эфемерного мира. Однако в этот раз ему неуютно, близок к делирию; немигающий чужой взгляд заставляет стать заиндевелым. — Мы делаем всё возможное, чтобы вы взглянули на мир другими глазами, — психиатр тощая, сутулая. Сиреневые безвкусные бусы отвратительно бренчат, стоит её руке к ним прикоснуться. — Свиней откармливают, чтобы их съесть, — внезапно подаёт голос уже знакомая Серёже девушка.       Тишина застаивается в воздухе; психиатр Ульяна Николаевна не понимает смысл сказанных слов. — Кира, как хорошо, что Вы наконец заговорили, — молвят её сухие и накрашенные губы.       Разумовский медленно поднимает взор и поражается тому, что в те разы посещения даже не замечает молодую пациентку. Две тугие косички падают на грудь, чёлка слегка прикрывает ресницы; Кира сидит на железном стуле, обнимая согнутое колено и упираясь пяткой в сидение. На пальцах широкие кольца с чёрными агатами, золотой карий глаз всё никак не хочет нацелиться на кого-то кроме Серёжи. — Может, хотите рассказать, как Вы себя чувствуете? — женщина пытается быть доброжелательной ко всем пациентам, но на самом деле она уже давно выгорела, как спичка, и походит больше на постоялицу таких заведений. — Как и обычно, — без энтузиазма молвит Кира. Нудные посиделки с четырьмя другими психами не служат бальзамом на сердце.       Шестьдесят минут мнимой помощи и дополнительные пятнадцать для отдыха в общей комнате. Кира садится напротив рисующего Серёжи, без спроса забирая у него карандаш. — Ты не ворон, — её голос бесцветный, лишённый эмоциональности. — Ты таракан.       Он раздражается, поджимая тёмно-красные губы. — Я не себя рисую, — похож на обиженного ребёнка, готового загрести в свои руки единственное сокровище, что у него есть.       Девушка молча и неумело изображает на листе бумаги нечто смахивающее на мерзкое насекомое. — Убей его, — приказывает Кира, из-за чего Разумовский впадает в секундный шок. — Он на твоей бумаге. — Зачем мне это делать? — Серёжа нездорово заинтересован, однако вести себя с некоторой дикостью запредельно опасно. — Таракан теперь портит птицу, почему бы не избавиться от него?       Лицо смугло, обсыпано крупными родинками и так умиротворённо, что похоже на призрачный абсурд. Кира упрямо ждёт и разочаровывается, когда видит мужское бездействие. — Ты так неразумен, Разумовский.       Он резко поднимается со стула, ударяя кулаками о стол; многие пациенты оборачиваются. Парень устаёт от безумных игр и её настораживающего внимания. — О! — восклицает Кира, приподнимая уголки рта, — Убил.       Санитар незамедлительно подбегает и уводит девушку в её палату в левое крыло здания, другие два хватают Серёжу за локти. Последнее, что он видит, — это размазанного его рукой грифельного таракана.       Парень не сразу замечает, как голову заполняют неправильные вещи: иногда высматривает Киру, хотя осознаёт, что ему в своём крыле её не застать. Остаётся скромная надежда на групповые терапии, на которых девушка тонет в собственном молчании. И его в малой степени страшит её неожиданно просыпающееся красноречие во время совместного нахождения в комнате отдыха. Она мало говорит о себе, сдержана, но женские неосторожные слова будто бы тщательно подобранные, и осадком остаются где-то на дне черепа.       За ними присматривает медперсонал, ведь обычно нечастые взаимодействия могут привести к неприятным неожиданностям.       Кира спотыкается о бугры душевных ранений Разумовского, каждый раз подбираясь ближе к глубокой дыре, где двумя жёлтыми огнями горят его истинные глаза. Она не собирается исцелять, бросать бревно утопающему, ведь то, что её заставляет сидеть напротив, — это далеко не жалость.       Однажды он несмело, словно боясь продемонстрировать интерес, спрашивает у неё про родителей. Её шёпот, с еле сдерживающемся смешком, как свист в кромешной темноте: «Я их убила». — Питер — отец, Москва — мать… какая разница, если мы все сироты?       Серёжа урывками понимает её. Или вообще желает пропускать мимо ушей бредни, которые, на удивление, оказываются сильным и заразным помешательством на двоих.       Во вторник или, может быть, в субботу — Серёжа плохо стал разбираться в днях недели — он чувствует запах горьких лекарств и хозяйственного мыла. Она тянет пальцы к его лицу, пока санитары заняты праздной болтовнёй, и невесомо проводит ими от середины лба до кончика носа. — Ты похож на ворона.       Парень впервые видит измученную улыбку Киры; капилляры в глазах, как разводы красной акварели. По рукам мурашки, и Разумовский отворачивается, осознавая, что это ни к чему хорошему не приведёт.       Она — неразрешимый парадокс с душком психиатрической больницы. Ближе к выписке Серёжи умудряется на несколько минут забежать в одиночную палату, будя его. Постоянно оглядывается, и в темноте сложно разглядеть её лицо. Вытаскивает из резинки поношенных больничных штанов обшарпанную чёрную зажигалку, зажигает её и несколько секунд неотрывно смотрит. — Мне нравится запах бензина.       Разумовский, зачарованный красотой пленительного пламени, даже не спрашивает, как Кире удаётся прибежать из другого крыла. А затем огонь тухнет, и девушка отдаёт предмет Серёже, попутно хватаясь одной рукой за его голову и притягивая к себе. Он почему-то готов дать разрешение на поцелуй в губы, но Кира целует в лоб так торопливо, из-за чего парень ощущает нарастающую подозрительную тревожность.       Умелая ли манипуляция того, кто лишён любви и чужд к ней?       Он не видит её во время выписки, девушка не приходит попрощаться. Подходя к ржавому забору больницы, парень поворачивается, вмиг думая о том, что она может стоять у окна, — ошибается.       Теперь он Сергей Разумовский, мужчина на слуху: красив, богат, очарователен в своём таланте. И до сих пор одержим, озабочен человеком, который спустя несколько лет так и остаётся вредоносной и неведомой программой.       Сергей, порабощённый своим величием, слепо верит в то, что Кира придёт на его мероприятия. В дорогом красном платье, как адское кострище, и с чёрным пером в волосах. Уверен в её идеальности, в уникальности, и не смеет допустить мысли, что такая, как она, — Кира Селиверствова с диссоциальным расстройством личности — проживает в однокомнатной квартире панельного дома. Она не может засыпать под вой полицейских сирен и любить холодное оружие, которое временами холодит её кровь. Та Кира не лежит в кресле, перебрасывая ноги через подлокотники, и не пьёт дешёвое пиво. Она не убивала своих родителей.       Кира — это он; девушка не падёт так сильно, ведь Разумовский смог снять калечащие цепи с запястий. Значит, и она сможет.       Сергей бьёт себя по лбу, когда женский образ возвращается, — в приступах гнева хочет его оттуда вытолкать.       Она по-прежнему напоминает о маленьком рыжем таракане, которого поглощает голодный ворон, а тонкий девичий силуэт хранится в каждом языке пламени. Во взрывах.       В кармане по-прежнему лежит бензиновая зажигалка, сохранившаяся с две тысячи десятого года.