Море огней, море одуванчиков

Lord of the Lost — Raining Stars

      — Знаешь, почему они боятся нас? — Голос Дайна, глубокий и спокойный, течёт рекой, и каждое слово, нерушимое, занимает своё место, будто могло быть только там. — Потому что мы и без богов можем больше них. — Он улыбается, показывая маленькие клыки, и Кэйа хмыкает в ответ. — В нас течёт великая кровь. Великая сила. Мы лучшие учёные, лучшие бойцы. Нам не нужна их глупая магия. Мы видим своими глазами и не доверяем лживым речам богов.       Вытянув ноги, Кэйа слушает его и подбрасывает монетку. Каждый миг — тренировка, оттачивание мастерства. Всё, что каэнри’ах получают — не дар, а плата. Плата за труд, плата за усердие, плата за страсть к делу.       — Мы умеем любить, — продолжает Дайн, — умеем ждать, умеем верить в будущее, которое строим сами. Разве не это — истинное величие?       — Сказки о величии отравляют тебя, Дайн, — поддразнивает Кэйа и заслуживает снисходительный взгляд. — Что ты будешь делать, если владычица отложит поход ещё на десяток лет?       — Что ты будешь делать, если боги атакуют нас первыми? — парирует Дайн.       — Свою работу. — Кэйа пожимает плечами и ловит монетку на кончик пальца, позволяет ей скатиться в ладонь. — Защищать владычицу.       — Владычица — моя работа, — ревниво напоминает Дайн. — Доверь её мне, как я доверяю тебе владыку.       — Дайн… — начинает Кэйа, но Дайнслейф поднимает руку. Он всё ещё выше по званию, и даже сейчас, когда они сидят бок о бок на низкой лавке и встречают рассвет, Кэйа помнит, чем он это звание получил.       — Пообещай, — говорит Дайн. — Что бы ни случилось, ты позаботишься о владыке. Сражаться спиной к спине с владычицей и оберегать спящего — не одно и то же. Я полагаюсь на тебя. На твоё коварство и твою скорость. После владычицы тебе нет равных. И ты положись на меня. Если, — он скалится, глаза темнеют, и Кэйа чувствует, как в крови поднимается предвкушение битвы, — мы не успеем, беги. Ты должен защитить владыку. Это твоя главная миссия. Вторая — выжить.       — Мы успеем, — ухмыляется Кэйа.       Оптимизм, как и сила, у каэнри’ах в крови.              Кэйа впервые называет оптимизм самонадеянностью в ту ночь, когда небо над его городом желтеет от пламени, а воздух вскипает от жара и криков.       Ворвавшись в святилище, сквозь стены которого не проникает ни звука, он сбивает печати на усыпальнице и сдвигает тяжёлую каменную крышку. Владыка покоится на мягкой постели, руки сложены на рукояти меча, заплетённые волосы украшены неувядающими сесилиями — дарами анемо архонта.       — Отойди от моего брата, — звучит позади голос владычицы, и Кэйа выхватывает шпагу — но владычица быстрее. Она всегда быстрее, и она целит в лицо.       Кэйе не хватает доли секунды, чтобы увернуться.       Сияющий меч, единственная святыня каэнри’ах, входит глубоко. Достаточно, чтобы лишить его глаза, но недостаточно, чтобы убить.       Любого из каэнри’ах не так-то легко убить.       — Не нужно, владычица, я готов покориться и так. — Кэйа растягивает губы в улыбке. На языке становится солоно. — Простите, что не могу поклониться.       — Мой брат останется здесь, — цедит она и толкает его в грудь носком сапога. Клинок отпускает — больнее, чем мог бы, но всё ещё недостаточно больно, чтобы сбить с пути. — Он вступит в битву. Мы победим.       Дайн обрушивается на неё сзади — и шанс, и приказ; Кэйе не нужно повторять дважды.       Только глупец не бежит, если выиграть ему не по силам.              У них не было ни крупицы надежды. Кэйа понимает это позже, когда приходит боль, когда на краю моря огней перед ним, обессиленным, спускается на пылающих золотом крыльях владычица, и скованный Дайнслейф падает с ней рядом на острые камни.       Она протягивает руку, касается лба спящего брата с нежным:       — Просыпайся, — и Кэйа заворожённо смотрит, как вздрагивают длинные ресницы.       Владыка, недвижно лежавший в усыпальнице сотни лет, пробуждается у Кэйи на руках, и в волшебных золотых глазах отражается умирающий мир.       — Люмин? — зовёт он; инстинкты приказывают Кэйе отказаться от битвы и спасаться, чтобы однажды отомстить, жажда крови зовёт сразиться, а долг — великий долг, впитавшийся в саму его плоть за годы службы, превращается в нечто иное, в то, что с брезгливостью отвергал каждый из каэнри’ах. — Сестра… мы должны покинуть этот мир…       — Да, Итэр, — владычица сжимает руку брата, с ласковой улыбкой заглядывает ему в лицо, и Кэйа, дитя народа, отвергнувшего богов, на краю моря огней поворачивает владыку к себе и говорит:       — Не верь ей.              Его путь не заканчивается — ни слепой гнев архонтов, ни ярость владычицы не отнимают его жизнь. Живой может сражаться, — повторяет Кэйа, сквозь мутную пелену слёз щурясь на занимающийся рассвет. Ран так много, что оптимизм уступает место благоразумию; веки опускаются, и не хватает сил разомкнуть их ещё хотя бы раз. Меньше всего Кэйа хочет умереть в темноте — он ненавидит темноту, он, дитя солнца, не может проститься с миром, где знал великую гордость и великую силу, раньше, чем закончится ночь.       Он не видит, кто трогает его лоб прохладной рукой, когда ветер приносит запах яблок и нежный перебор струн.       — Спи, рыцарь, — шепчут ему, — я спою тебе колыбельную.       Если смерть приходит так, пожалуй, Кэйа её заслужил.              Руки, бережно приподнимающие его голову, такие тёплые.       — Ты в безопасности, рыцарь. Я прикажу перенести тебя в дом.       Кэйе по силам разглядеть только алые волосы, в которых путается солнце.       — На земле Рагнвиндров никто не причинит тебе вреда, — продолжает незнакомец, и Кэйа только вздыхает, когда его поднимают. Больно — но куда больнее думать, что он не смог защитить владыку и спасти свой дом от гибели. Он думал, люди всесильны, и боль предательства режет в тысячу раз сильнее, когда он сам не в силах даже шевельнуться. — Вот увидишь, наши маги тебя вылечат.       Маги. Какая злая насмешка.       Кэйа проигрывает. Кэйа сдаётся на милость победителя.       Если архонты так хотят, чтобы он выжил, он покажет им, что способен выиграть войну в одиночку. Не стоит недооценивать последнего из каэнри’ах.              Он сидит у стены, нелепо раскинув длинные руки, и Кэйа смотрит на него долго, очень долго.       Заблудившийся культиватор так же, как он сам, остался без дома. Ядро перезаряжается — ещё пара дней, и потрёпанный механический воин натворит бед.       В море огней Кэйа видел достаточно мертвецов. Он открывает грудной отсек и по рукоять вгоняет в ядро непривычно тяжёлый клинок. Не первый раз, когда он добивает из сострадания, — и всё же горечи больше, чем он ожидал.       Уставший от долгой прогулки, он тяжело опускается на прогретую траву рядом с мёртвым культиватором и закрывает глаз. Раны всё ещё болят и вряд ли когда-нибудь перестанут. Он готов принести эту жертву — не только ради мести.       Дни, когда он, мальчишка, прокрадывался в святилище, чтобы посмотреть на спящего владыку, теперь кажутся такими далёкими, но в груди разливается тепло.       Чужие шаги заставляют его вздрогнуть — и он не сразу узнаёт человека, закутанного в рваный синий плащ.       — Кэйа, — выдыхает тот, — я нашёл тебя.       Больше, чем радостно, Кэйе делается жутко.              Кэйа не спрашивает, что скрывается в тени капюшона, а Дайнслейф не спрашивает, как он выжил. Никто из каэнри’ах не любит лишние вопросы.       Однако кто-то должен задать вопрос первым.       — Где она? — спрашивает Кэйа.       Дайнслейф качает головой.       — Где бы ни была, я найду её. У меня много времени, — он горько усмехается, — очень, очень много времени. Вся вечность, чтобы свершить правосудие. Скажи, что пойдёшь со мной.       Кэйа молчит слишком долго. Так долго, что Дайнслейф покидает его, не услышав ответа.              Ответ в том, что Кэйа больше не верит в правосудие и в то, что можно выбрать верную сторону в войне. Отныне он сам по себе.       Он лжёт, чтобы спасти — себя от воспоминаний, в первую очередь. Он учится фехтовать левой рукой и носить повязку как украшение. Он считает себя везунчиком — пока не приходит расплата.       Головные боли мучают его целых два месяца. Есть и другие странности, но Кэйа не придаёт им значения, пока однажды ночью его не будит нестерпимое жжение в правой глазнице.       То, что Кэйа видит в зеркале, сняв повязку, похоже на кошмар сильнее, чем закат каэнри’ах.       Утром он уходит, не прощаясь. Если вслед за гневом богов на него обрушилось их проклятие, он должен отвести беду от тех, кто дал ему приют.              Месяцы спустя, пожираемый лихорадкой в насквозь мокрой от пота гостиничной постели, Кэйа сразу узнаёт руку, которая ложится ему на лоб. Сил хватает, только чтобы разомкнуть веки.       — Я нашёл её, — говорит Дайнслейф, поднося к его губам кубок. Вино кажется ледяным. — Теперь я знаю. Она предала нас, чтобы стать сильнее. Чтобы превратить наш народ в своих слуг, покорных и опасных. Чтобы подчинить себе весь мир. Стать выше богов, как мы когда-то мечтали. Боги стёрли нас с лица мира, и тем выбрали смерть. Она уничтожит их, Кэйа. Одного за другим. И тогда…       Он качает головой.       — Она обрекла меня на вечную жизнь, чтобы я видел, как наш народ превращается в чудовищ. Но ты… я не знаю, что она сделала с тобой.       Кэйа накрывает его руку на кубке своей.       — Ты видел владыку?       Дайнслейф качает головой.       — Я освобождаю тебя от этой клятвы. Никому из нас спасти его не было по силам. Ни одному из нас не тягаться с владычицей.       — Нет, — хрипит Кэйа, — ты не можешь. Ты больше не мастер меча, а я не твой ученик. Я… — Он закашливается, и Дайн смотрит на него с жалостью. — Я не буду выбирать сторону. Ни твою, ни её. Каэнри’ах сами выбирают свой путь.       — Тогда приручи то, что тебя убивает, — печально говорит Дайнслейф, и под маской, скрывающей половину его лица, Кэйа угадывает знакомые мерцающие узоры. — Кто, если не ты.       Он не верит, что Кэйа справится — это не оскорбление, не недоверие, не злорадство. Это всего лишь здравый смысл.              Кэйа не приручает чудовище — Кэйа его побеждает. Боль давно не имеет значения, а вот сила…       Сила ему пригодится. Любая сила.              Проходит немало времени, прежде чем его тело прекращает хаотически менять облик, а сгусток лилового пламени в правой глазнице начинает различать пятна цвета.       Впервые с падения Каэнри’ах Кэйа берёт меч в правую руку.       Он всё ещё недостаточно силён, недостаточно быстр, недостаточно коварен — но он жив, и у него есть цель.              Город на священной земле понемногу начинает ощущаться как дом. Кэйа всё ещё чужак здесь, но тёплыми ночами, лёжа на утёсе среди сладко пахнущих сесилий, он вспоминает прикосновение ласковой ладони и печальную колыбельную, и его сердце, изъеденное скорбью, начинает биться ровнее.       В одну из таких ночей Дайн ложится рядом. Кэйа снова не задаёт лишних вопросов.       — Он жив, — помолчав, говорит Дайнслейф. — Его усыпальница скована осквернёнными цепями, и самые сильные из её прислужников стерегут его как величайшую драгоценность. Раз так, он не безумен. Безумна лишь она.       — Надеюсь, ему не больно, — только и говорит Кэйа.       — Ты не сможешь спасти его. Не в одиночку. Давай заключим союз.       Кэйа молчит. Чудовище, с которым он стал одним целым, позволяет ему знать больше, чувствовать ярче, видеть острее. И щупальца сомнения, которые проклятие впустило в Дайнслейфа, ему видно ничуть не хуже, чем созвездия в чернильной тьме над Пиком Буревестника.       — Человеческая мощь безгранична, — наконец, говорит Кэйа.       — Ты больше не человек, — напоминает Дайнслейф.       Усмехнувшись, Кэйа поднимает повязку.       — Только ты знаешь мой секрет.       Чужой страх он чувствует острее прочего.       — Я проклят, — тихо говорит Дайн, — но я не понимаю, во что превратился ты.              Проходят годы, прежде чем Кэйа задаёт себе тот же вопрос.       Каэнри’ах стареют медленнее прочих — и всё же стареют, но Кэйю время обходит стороной. Быть может, на вечную жизнь в изгнании обрекли и его, и тогда…       …значит ли это, что его нельзя уничтожить?              В Ли Юэ люди привычнее к чудесам — здесь его вечная молодость никого не смущает.       Кэйа оттачивает мастерство на чудовищах, осаждающих деревеньки, смотрит и слушает и быстро становится лучшим другом стариков и детей. С годами слухи становятся тревожнее, а монстры — свирепее. Тень новой угрозы ложится на Тейват, и Кэйа понимает, за какую цену владычица продала его народ, — но так и не узнаёт, где прячут владыку. Зато узнаёт другое — та, кого теперь называют принцессой, выбрала своей первой целью Мондштадт, а значит, пора возвращаться.              Шторм смывает его следы, укрывает от чужих глаз, словно архонт ветра приветствует чужака на своей земле. В лесу невдалеке от владений Рагнвиндров Кэйа изменяет облик и переодевается в заранее припасённую одежду. Ему, обманувшему смерть, ничего не стоит притвориться потерявшимся ребёнком.       Поколения спустя у Рагнвиндров такие же алые волосы и такие же добрые глаза. Кэйа надевает очередную маску — не чтобы обмануть.       Ему дорого это место, и он кое у кого в долгу.              Днём Кэйа осиротевший ребёнок, обживающийся на новом месте, ночью… о, ночью он может дать себе волю. Чем ближе тянется Бездна, тем больше он убивает.       Счёт идёт на тысячи, когда он допускает промах.       — Кто ты? — глухо спрашивает Дилюк. Ему всего двенадцать, но не каждый решится с ним сразиться.       Кэйа не хочет сражаться.       — Кто? — повторяет Дилюк и подводит остриё меча ему под подбородок. Кэйа закидывает голову, открывая горло.       — Ты всё равно не поверишь.       — Попробуй меня убедить. — Дилюк бросает быстрый взгляд на его меч, чёрный от крови магов Бездны, на лиловые сполохи, пробивающиеся из-под повязки. — Я готов слушать.       По всем правилам Кэйа должен его убить, и пятьсот лет назад он бы убил, не сомневаясь.       Пятьсот лет назад море огней сделало его другим.       — Я пришёл защитить вас, — говорит Кэйа. — Помоги мне.       Дилюк взвешивает его слова и неохотно убирает меч.       — Покажи мне, с кем мы должны сражаться.       Едва ли Кэйе стоит такое скрывать.       Следующей ночью они уходят из дома вместе.              Привыкший быть вездесущим, всевидящим, непобедимым, Кэйа опаздывает всего один раз.       Он не пытается спастись от гнева Дилюка, не пытается защититься и от его пламени.       Боги, лишившие его всего, спасают его ещё раз — хотя он не нуждается в спасении. Но за свою слишком долгую жизнь он видел достаточно, чтобы не отказываться от любой крупицы силы, которую мир захочет ему дать.       Где-то в зачарованных цепях томится тот, кого он поклялся оберегать, и Кэйа исполнит свою клятву.              Дайнслейф назначает ему встречу невдалеке от Спрингвейла.       — Буря грядёт, — глубокомысленно сообщает он.       — Я слышал о драконе, — кивает Кэйа. — Знаешь что-нибудь ещё?       Прищурившись, Дайнслейф смотрит ему в глаза.       — Вместе с драконом придёт и тот, кто способен его победить. Не ищи его, иначе навлечёшь беду.       Кэйа усмехается и подбрасывает монетку.       Никогда прежде он так не ждал бури.              Дыхание времени не коснулось его, лишь сдуло позолоту былого величия. Его сила с ним, пусть и спит, как некогда спал он сам. В отличие от Дайнслейфа, он не изменился — и сладкое мгновение Кэйа снова чувствует себя беззаботным мальчишкой, уверенным, что люди способны на великие подвиги.       Владыка не узнаёт его. Что ж, так даже лучше.              — Если лечь в море одуванчиков, кажется, что оно тянется от края до края неба, — говорит Эмбер, глядя, как Дилюк плетёт венок. У неё получается хуже, но она старается изо всех сил. — И можно представить, будто мы в нём плывём.       — Или тонем, — со смешком отзывается Дилюк.       В глазах Итэра, лежащего на траве, мелькает страх, и Кэйа склоняется к нему.       — Кэйа, — шепчет Итэр, вцепившись в его руку, — я помню. Помню свою сестру, и море огней, и… и…       Он задыхается. Кэйа сгребает его за плечи, прижимает к себе.       — Мы в море одуванчиков, — говорит он, холодея от страха, — и если Эмбер будет осторожна, клянусь, оно не станет морем огней.       Итэр слабо смеётся на выдохе, и впервые за столетия Кэйе хочется думать, что не было никакого моря огней, и что они впервые увиделись в шторм, пронёсшийся над Мондштадтом вместе с обезумевшим Двалином.              Сильнее ярости на то, что честь открыть Итэру истину досталась Дайнслейфу, только сострадание. Кэйа думал, что забыл это чувство, но месяцы скитаний рядом с Итэром открыли ему много нового — не о мире, но о себе самом.       Он думал, что знает себя достаточно хорошо, но теперь не может дать имя чувству, которое бьётся в его груди, когда Итэр бессильно роняет голову ему на плечо.       Пик Буревестника овевает ласковый ветер, и Кэйа помнит, благодаря кому он здесь. Помнит ласковую руку и звон лиры, помнит колыбельную и ту силу, что исцелила смертельные раны. Он никогда не верил в богов, отвергал их, но они… он, один из них, тот, что дал и Итэру его силу, — не отвернулся. Для любого из каэнри’ах в этом нет логики, но может ли Кэйа всё ещё называть себя каэнри’ах?       — Кэйа, — шепчет Итэр, — я не могу просить тебя и дальше сражаться со мной. Дайн, он… рассказал мне.       — Что рассказал? — спрашивает Кэйа, а пальцы сами тянутся к кончику светлой косы, соскользнувшей ему на грудь. Итэр не отстраняется. — Что я предатель? Чудовище?       Итэр усмехается — устало и ласково, и Кэйа чувствует себя глупцом. Он так легко читает людей, но Итэр для него как закрытая шкатулка. Кэйа удивляется ему каждый раз.       — Что ты не отказался от своей миссии. Кэйа, — он поднимает голову, и в его золотых глазах Кэйа видит море огней и блеск священного клинка, но впервые ему не страшно, — ты больше не обязан идти за мной. Ты исполнил свою клятву в тот день. Если ты сражаешься за меня только из-за неё, теперь ты свободен.       Кэйа усмехается. Море одуванчиков качается под скалой мерно и бесшумно, словно весь мир застыл в вечности.       — Вся суть клятвы, — говорит Кэйа, сорвав сесилию, — в свободе.       Он затыкает цветок Итэру в волосы, убирает с виска золотую прядь.       — Никто не может приказывать каэнри’ах. Мы отвергли богов, потому что не хотели быть ничьими слугами. Я здесь, потому что хочу этого. Я иду не за местью и не за клятвой. Я иду за тобой.       Улыбнувшись, Итэр прижимается щекой к его ладони.              Каждый из каэнри’ах однажды получает свою плату — за труд и за преданность, за мастерство и за силу, за каждый сделанный выбор.       Пять сотен лет спустя Кэйа получает то, чего никогда не решился бы попросить.       Итэр целует его не в море огней — но в море одуванчиков.       

20-21.04.2021