Солнце.

Тишина. Можно было бы себе отрезать её кусок к чаю вместо булочки. Место к месту, в его вагоне, кажется, спят все, кроме Волкова и проводницы, налившей ему горячего. Тишина и мерный стук тяжёлых колёс. Чем не булочка с маком? Или, вот ещё, тишина – и птицы, сразу же с ума сходящие при любых упоминаниях солнца (всегда одинаково, куда бы Олега по долгу службы не занесло). Как будто тесто с абрикосовым повидлом. Его любимым. Есть не хотелось. Но вот чай – грех не выпить, это же такая особенная магия в поездах: стакан – всегда гранёный, в железном подстаканнике. На последнем – обязательно узоры и цветы, которые задумчиво трогаешь пальцем, выглядывая в пыльное окно из-за шторки: долго ещё? Не долго. Около часа. Самое тяжёлое время путешествия, потому что ни расслабиться до конца, ни напрячься по-настоящему. Около часа, а сейчас, в пять утра, летнее солнце упорно лезет между щелью занавески, трогает яркими пальцами стены, тихо подбирается к его запястьям, заглядывает, не церемонясь, в стакан. Бликов на столе рассыпается много, они сине-золотые от стекла, оранжевые от чая, и Олег смотрит на них, думая о Серёже. Такие мысли, удивительно нежные, поразительно хрупкие, обычно только в такое время и появляются. Внутри разливается тепло, и Волков делает глоток чая, лишь бы его продлить. Мысли мягкие, мысли любящие, и ветерок, на грани тёплого и прохладного, влетает из приоткрытой форточки, колышет ткань занавески. Старается её приоткрыть сильнее, Олега солнцем накрыть целиком, а Олег легко улыбается – ему или мыслям, – лицо к потоку придвигает и вдыхает странно-сладкий воздух своего отпуска. В сущности, ему не нужно открывать эти занавески. Солнце, его личное, собственное, накрывает Волкова изо дня в день в мыслях, и, возможно, со спины нападёт в живую уже через час. Он скоро приедет домой. От этой мысли чай становился ещё вкуснее.