Часть вторая
15 мая 2021 г., 21:34
В Грибушин Овражек — поселок, куда по весне перебрались Женькины родители — въехали еще засветло. Над забором Петровской дачи поднимался такой столб дыма, что Серега поначалу испугался, не случился ли пожар. Однако поджидавший их у калитки дядя Филипп выглядел всего лишь малость недовольным.
— У сарая крыша протекать стала, дрова отсырели, — пожаловался он, когда машину загнали в гараж. Женька тут же скинул пиджак и деловито закатал рукава:
— Щас посмотрим, где там что протекает! Скажешь маме, что мы приехали? И там до ужина долго еще?
— И куда ты вечно торопишься, Женя, — преувеличенно печально вздохнул дядя Филипп. — Надо же и отдыхать когда-то.
— На пенсии отдохнем, пап! — махнул рукой Женька, уже прислонявший к стене сарая длинную лестницу. — Серый, придержи-ка.
Серега послушно взялся за перекладины, и Женька птицей взлетел на крышу. Пару минут слышны были только постукивания и скрип досок. Затем Женька что-то раздосадованно пробормотал и, даже не воспользовавшись лестницей, спрыгнул вниз.
— Доски рассохлись, там теперь щель, вот вода и капает. Я давно говорил, что надо крышу перестелить — шифер в разы надежнее. А им все некогда, некогда… Ничего, вот съезжу в понедельник в город, и вместе перестелем. А дрова надо пока в гараж перетащить. Как раз к ужину управимся. Только ты куртку лучше сними, жалко будет, если с ней что-то случится.
Пока Серега убирал кожанку в рюкзак, Женька скрылся за раскидистой яблоней и через минуту вернулся назад, держа в руках старую водолазку. Сам он остался в одной рубашке, и ветер, хоть и не такой сильный, как в городе, похоже, нисколько его не волновал.
Сарай был почти целиком забит березовыми дровами. В единственном свободном от них углу были сложены садовые и столярные инструменты, плетеные стулья и большая лопата для уборки снега. Почти на всем блестели капли воды. Женька провел пальцами по ближайшей поленнице, потом по соседней. Дальше сырость не добралась, и Серега, успевший поморщиться от представленного фронта работы, несколько воспрял духом. Вдвоем они быстро перетаскали обе поленницы в гараж, и когда закончили, сумерки только-только начали сгущаться. Над калиткой зажегся фонарь, дядя Филипп крикнул откуда-то из-за яблонь, что все уже готово.
Вслед за Женькой Серега прошел узкой дорожкой через сад и еще голые грядки и оказался перед небольшим домиком, сложенным из толстых неоструганных бревен. Все окна были распахнуты, белые кружевные занавески колыхались на ветру, а у крыльца накрывала на стол тетя Юля. Увидев ребят, она тут же бросилась к Женьке и крепко обняла его. Серега тактично отвернулся, чтобы не видеть, как друг заливается краской и пытается выкарабкаться из материнских объятий. К счастью, тетя Юля все поняла и сама отпустила Женьку, пригласив всех садиться. Как раз в эту минуту появился дядя Филипп с большим блюдом, на котором рядком покоились шампуры, унизанные кусочками жареного мяса и картофеля. Запах стоял просто умопомрачительный; живот у Сереги призывно заурчал, и он только сейчас понял, как проголодался. Ну еще бы — с утра кроме пары бутербродов и не ел ничего.
— Ну, Сережа, как жизнь молодая? — поинтересовался дядя Филипп, когда все наконец расселись и принялись за еду. Серега пожал плечами:
— Да как обычно. Сегодня вот зачет по теории сдавали…
— Слушай, а это правда, что вы с Маринкой поругались? — встрял Женька.
— Правда, — Серега уже знал, куда ведет этот разговор. Если Женьку не остановить сейчас, он начнет говорить девчонках, потом о Лильке Елисеевой с параллельного потока, и тогда уже не прекратит, пока не выдохнется, а выдыхался он нескоро — по Лильке Женька сох с первой их встречи и, хотя та раз за разом отшивала его, упорно звал ее на свидания. — Ничего особенного, обычные ее выкрутасы. Лучше скажи, куда ты пропал на всю неделю?
Нехитрая уловка сработала: Женька стал рассказывать о футболе. Оказалось, они с командой ездили в другой город на дружественный матч. Тренер оказался очень доволен результатами команды, предрекал победу на городском чемпионате. Женька прямо-таки светился от восторга, в красках расписывая каждый гол, и Серега впервые за день почувствовал себя хорошо. Он откинулся на спинку стула и рассеянно слушал. Стычка с матерью и сорвавшаяся встреча отошли на второй план, глаза потихоньку закрывались, и он уже начал дремать, когда за забором раздались звуки песен, веселые выкрики и удары бубна. Женькины родители недовольно переглянулись.
— Кто это? — дрему с Сереги как рукой сняло.
— Цыгане, — со вздохом пояснила тетя Юля, — уже неделю тут гуляют. Мы боимся за калитку выйти, вдруг в дом залезут. Ох, надеюсь, долго они не задержатся…
О цыганах Серега слышал много. Однажды на окраине их поселка остановился табор. Из окон мансарды хорошо было видно, как они разводят на берегу реки костер и девушки в юбках, похожих на больших бабочек, пляшут у самого огня. Валентина Марковна, заслышав о цыганах, строго-настрого запретила сыновьям выходить из дома, а сама позвонила в полицию. На следующее утро табор исчез, но красавицы-плясуньи в юбках-бабочках еще долго снились маленькому Сереге. Он попытался рассказать об этом матери, которой тогда еще доверял. Валентина Марковна поджала губы и заявила, что все цыгане — «воры, пьяницы и мошенники, и ничего красивого в их дикарских плясках нет». Когда Серега поведал об этом дяде Алеше, тот, вопреки обыкновению, не стал посмеиваться над сестрой — только улыбнулся и сказал, что в юности одна цыганка нагадала Валентине Марковне непокорного сына, а та с тех пор в обиде на весь цыганский род. Интересно, та цыганка действительно гадала или просто голову матери морочила, а гаданье случайно попало в цель?
Песни и удары бубна миновали дачу Петровых и медленно удалялись. Неожиданно над забором возникла кудрявая девичья голова. Задорно улыбнувшись, цыганка крикнула:
— Что голову повесил, красавец? О-о-о, вижу, думу ты думаешь, сомнения одолевают тебя! Не тужи, коли гаданье сбылось, значит, настоящий гадатель был, судьба ему открыта!
Голова пропала. Серега так и подпрыгнул на стуле:
— Я что, вслух это сказал?
— Что сказал? — не понял Женька.
— Да ничего, забей… Извините, я сейчас, — Серега поднялся из-за стола. — Ничего-ничего, — успокоил он тетю Юлю, — просто рюкзак забыл у гаража, как бы что не случилось. Я мигом.
Проскочив по дорожке обратно мимо грядок и яблонь, Серега подбежал к калитке; рюкзак валялся на траве, где он его и бросил. Из внутреннего кармашка Серега вытащил пару купюр, немного подумал, затем распахнул калитку и вышел на дорогу. Цыгане уже почти скрылись за поворотом, но та девчонка, что кричала через забор, сидела на придорожном камне и смотрела на Серегу так, словно знала: он придет. Она была едва старше него, в пестрой юбке с множеством оборок и огромной цветастой шали. Увидев, что Серега идет к ней, цыганка загадочно усмехнулась:
— Ой, красавец, никак, за гаданьем пришел? Ну, коли не боишься, что карты скажут, позолоти ручку, а я уж тебя уважу, погадаю, как для своего.
— Ну, ладно, погадай.
Серега протянул ей деньги. Они тут же исчезли в широких складках цыганкиной юбки, а сама она повернулась лицом к лесу и замерла. Взгляд ее затуманился, лицо перестало что-либо выражать. Затем она резко встряхнулась и взяла Серегу за руку. Поднеся его ладонь к глазам, девчонка принялась что-то чертить по ней тонким пальчиком. Серега думал, что она примется охать, ахать и сыпать всякими бессмысленными словечками, но цыганка лишь хмурилась и не произносила ни слова. Так же молчаливо хмурясь она разложила карты и наконец объявила:
— Вижу, красавец, одинок ты, как перст, оттого тоска тебя гложет. Не с кем перед сном даже словечком перекинуться, жизнь твоя скучная, обычная, а тебе приключений хочется, опасности какой. И вижу я, что скоро, ой как скоро сбудется мечта твоя. Ждет тебя встреча удивительная. Встретишь ты зверя диковинного, прежде тобой не виданного, да к тому ж и опасного, ох, опасного. Однако ж, коли зверя этого не испугаешься, а руку ему свою протянешь, дружбу обретешь, дружбу настоящую да крепкую, до самой гробовой доски.
Цыганка умолкла и соскочила с камня. Карты моментально спрятались между складок ее юбки, а миг спустя оттуда явилась крупная, переливающаяся ракушка. Ее цыганка протянула Сереге:
— Носи на шее, красавец. Она тебя от дурного глаза убережет да от опасности защитит, коли придется.
Снова обнажив в задорной улыбке белые зубы, цыганка кинулась догонять своих; ее юбка хлопала на бегу прямо как крылья гигантской бабочки. Серега проводил ее взглядом, сунул ракушку в карман и пошел к калитке.
Женькиных родителей он без труда убедил в том, что какой-то цыганенок пытался пробраться через забор и пришлось его останавливать. Однако поздно вечером, когда мальчишки расстилали постели в прохладной, пахнущей сухой травой мансарде, Женька как бы невзначай поинтересовался:
— А ты не ошибся, когда родителям говорил про цыганенка? Может, это была какая-нибудь симпатичная цыганочка?
— Опять двадцать пять, — закатил глаза Серега. — О чем бы не говорили, ты обязательно сведешь к девчонкам!
— Ага, значит, все-таки цыганочка! Случаем, не та, что тебе через забор кричала? Может, она тебе еще и погадала?
— Ну, погадала, и что дальше?
— Как это «что дальше»? — наигранно возмутился Женька. — А другу рассказать? Чего она тебе нагадала?
— Боже, Жень, — фыркнул Серега, натягивая пижаму, — только не говори, что ты веришь во все эти гадания и предсказания судьбы!
— Скажешь тоже — верю! У меня научный интерес. Выкладывай.
Помявшись для приличия еще минуты две, Серега пересказал все гадание и даже показал подаренную цыганкой ракушку-оберег. Женьку она очень заинтересовала, он осмотрел ее со всех сторон, но кроме двух дырочек, сделанных так, чтобы в ракушку можно было продеть шнурок, ничего, естественно, не нашел. Серега спрятал ракушку обратно в карман джинсов и плюхнулся на кровать, прижимая к животу пухлую подушку.
— Как ты думаешь, что это все может значить? — пробормотал он задумчиво.
— Серый, ты что, серьезно? — вытаращился на него со своей кровати Женька, — Ты же только что сам…
— Да не верю я в это, просто интересно.
— Ну… Может, это значит, что ты, м-м-м, не знаю, заведешь кого-то?
— Кого?
— Я-то откуда знаю? Птицу!
— Какую еще птицу? — Серега в недоумении уставился на друга.
— Лебедя! В зачетке. Если так и будешь готовиться к теории.
В лицо коварно улыбнувшемуся Женьке тут же прилетела метко запущенная подушка.
— Да иди ты! У меня, между прочим, четыре, понятно! Цеппелин сказал, что это было «весьма недурственно»!
— Ну, если вспомнить предыдущий зачет… Ладно-ладно, понял! Да понял я! Эй, Серый, перестань, очки сломаешь!
— Значит, сдаешься? — поинтересовался Серега, возвышавшийся возле кровати Женьки и старательно охаживавший его подушкой по бокам.
— Сдаюсь, сдаюсь, только перестань!
Вняв мольбам побежденного и забрав подушку, Серега с видом победителя вернулся на кровать. Женька сердито поправил очки, провел рукой по своей вечно взлохмаченной шевелюре и вытащил из волос перышко.
— Ну спасибо, Серый, теперь я цыпленок.
— Не, ты наседка, — ухмыльнулся Серега. — Мама-курица с выводком красно-желтеньких цыплят.
— Что? Ты о чем?
— О твоей команде. Как выйдешь на поле, так тебя не остановить — от одного к другому носишься, крыльями машешь, кудахчешь…
— Знаешь, я б тебе врезал, но уже поздно, а мне рано вставать на пробежку. Но завтра я тебя подкараулю, и тогда посмотрим, кто тут курица, — грозно пообещал Женька, забираясь под одеяло.
— Вот ты подкарауль сначала. — Серега, все еще ухмыляясь, протянул руку к выключателю. — Ну, что, я гашу свет?
— Да, вырубай.
Комната погрузилась в темноту. Женька пожелал другу спокойной ночи, повернулся к стенке и затих. Серега скользнул в свою кровать и уставился в потолок, заложив руки за голову. Конечно, Женька прав, все это глупости. Но как тогда эта цыганка узнала, о чем он думает? И что все-таки значит ее гадание? Щенка, что ли, подобрать придется? А что, из него действительно может получиться неплохой друг — собаки же очень верные. Но что в нем страшного, блохи? А от коменды его как прятать? Дарина сразу узнает — такое ощущение, что у нее повсюду камеры… Так, стоп-стоп-стоп, — одернул себя Серега, — еще ничего не случилось, а он уже проблем себе надумал. Надо спать: завтра Женька обязательно растолкает и потащит с собой на пробежку, а плестись за ним сонной мухой не особенно хотелось.
Серега перевернулся на живот, обнял подушку и закрыл глаза, считая до ста. Где-то на тридцати он начал сбиваться, а до пятидесяти вовсе не добрался и тихонько засопел.
***
Через неделю Серега вернулся в общагу, заранее предвкушая, как выскажет придурку Волкову все, что о нем думает. О том, что он сам забыл дать ему свой номер, Серега предпочитал не вспоминать — мало ли способов связаться! Личка у него открыта, мог и написать. Но Волкова в общаге не было. Его сосед Петька, открывший Сереге, пробормотал, что «как утром ушел, так пропал», и быстро захлопнул дверь, не дав ни слова сказать. Зато на лестничной площадке маячил Сотник; лицо его было преисполнено злобной радости. — Что, Чернов, потерял своего волка-одиночку? — ехидно поинтересовался он. Тон его Сереге очень не понравился. — На твоем месте я бы хорошенько подумал, надо ли оно мне. — Ты о чем? — А ты еще не понял? Твой ненаглядный Волков сидит на какой-то дряни, уже год, а может, даже больше. Только не говори, что ты не замечал, как он себя ведет. — Как? — Серега непонимающе вскинул брови. Сотник торжествующе принялся перечислять: — Ни с кем по-человечески не общается, едва коснешься — шарахается, как ужаленный, сваливает куда-то регулярно, потом приходит на занятия со стеклянными глазами… И руки, ты видел когда-нибудь его руки? — А что с ними? Руки как руки. — Ладно, спрошу по-другому. Вспомни, ты видел когда-нибудь его запястья? Серега попытался — и не смог. Он никогда особенно не присматривался к тому, как выглядит Волков, но сейчас, вытаскивая из памяти их еженедельные стычки, вспоминал только мешковатые свитера с длиннющими рукавами, и нервное, судорожное движение, которым Волков эти рукава одергивал. Он делал так в ту злополучную среду, когда вытащил Серегу из окна, делал на следующий, когда разговаривал с ним в колледже, — будто не хотел, чтобы кто-то увидел то, что прячется под его нелепыми свитерами. Сотник словно прочитал Серегины мысли: — Видишь! Что ему скрывать? Он колется, это ясно, и прячет следы под одеждой! На лице у него было написан такой триумф, что Серега с огромным трудом подавил искушение дать ему разок в рожу и ограничился сердитым: — А с чего ты взял, что у него там именно следы? Может, он просто мерзнет! И вообще, чего ты к нему так прицепился? — А вот это уже не твое собачье дело, Чернов, — огрызнулся Сотник. — Я тебя предупредил. Хочешь влезать в неприятности — пожалуйста, я с удовольствием посмеюсь. — Ах, ты… Тут Серега не выдержал. Он метнулся к Сотнику, но тот отскочил и припустил вниз, прыгая через две ступеньки. На площадке первого этажа он с кем-то столкнулся; послышался глухой удар, громкие ругательства, и, когда Серега оказался внизу, Сотник уже как сквозь землю провалился. И, словно бы в насмешку, на полу у самой лестницы сидел Волков, морщившийся и потиравший затылок. Его нелепый свитер, на этот раз темно-бордовый, покрылся пылью, рядом валялся затасканный портфель с исцарапанной застежкой. Увидев Серегу, Волков вздрогнул, отвел глаза и немедленно залился краской. Его вид только сильнее убедил Серегу в своей правоте: вон, сам понимает, что виноват! — Ну и какого хрена, а, Волков? — он уперся руками в бока возмущенно уставился на Волкова сверху вниз. — Я тебя ждал гребаный час под гребаным фонарем! На ветру, между прочим, едва не простудился! — П-прости, я… мне очень жаль, что я тебя так подвел, — вины в голосе Волкова хватило бы на троих. — Я хотел тебе позвонить и предупредить, но у меня нет твоего номера… — В личку написать было, похоже, не судьба, — сварливо заметил Серега. И, уже смягчаясь, прибавил: — Что с тобой случилось-то? — Да так, плохо на улице стало, чуть в обморок не упал. Со мной бывает, это ерунда. — Ишь ты… ладно, пошли, диски заберешь. Зря я их, что ли, притащил? Серега зашагал на второй этаж, Волков медленно поплелся за ним. Отговорка у него была откровенно надуманная, хотя произнести ее он попытался как можно увереннее. Для чего ему понадобилось врать, Серега не имел не малейшего понятия, но после слов Сотника в голову против желания лезли не самые приятные гипотезы. Он осторожно, как бы невзначай, бросил через плечо внимательный взгляд. Казалось, что за прошедшую неделю Волков не спал ни секунды. Тени под глазами у него стали больше и отливали нездоровой чернотой, а сами глаза горели подозрительным блеском, который обычно называют «лихорадочным». Серега не знал, как выглядят наркоманы, но Волков выглядел чертовски плохо и казался больным. Может, он и правда что-то себе колет? При виде дисков с Волковым произошла разительная перемена — он как будто ожил, глотнул свежего воздуха: хмурые складки на лице вдруг разгладились, губы дрогнули, почти сложившись в улыбку. Он бережно, будто хрупкие сокровища, перекладывал диски в свой портфель; руки у него вновь подрагивали, и Серега невольно подумал про наркомана, получившего дозу. Смотреть на Волкова стало вдруг неприятно, в каждом его движении мерещилось что-то больное, ненормальное. Серега не выдержал и отвернулся. Он злился, и не знал, на кого сильнее — на Сотника с его дурацкой теорией, которая теперь пугала своей правдоподобностью, или на Волкова, который до жути хорошо под эту теорию подходил и даже не пытался ей противоречить. Когда он, уже уходя, тихо пробормотал какие-то слова благодарности, Сереге показалось, что голос у него дрожит так же, как и руки. Он едва дождался, пока дверь за Волковым захлопнется, высунулся из окна и, не глядя вниз, закурил. Мысли разбегались в разные стороны, словно сотни маленьких пузырьков, ухватиться за какую-то одну было невозможно. Теория Сотника теперь выглядела чересчур убедительной. Выходит, та странная неправильность Волкова — просто следствие наркомании? Жаль, он ведь ничего парень, если посмотреть объективно; чудак, конечно, но неплохой. Серега почувствовал легкое разочарование от того, что ответ на его вопрос оказался таким примитивным и таким неприятным, и обернулся назад, в комнату. Взгляд задержался на гитаре — вспомнилось, как Волков гладил ее по шероховатому корпусу, как осторожно, деликатно касался струн. Тогда, держа ее в руках, рассматривая ее своими огромными, светящимися глазами, он выглядел совершенно нормальным помешанным на музыке человеком. Тогда, слушая, как он поет, Серега ощущал с ним странное родство, будто нашел брата по разуму. А сейчас… черт побери, да что же с этим Волковым не так? Серега резко затушил сигарету и щелчком отправил ее за окно. Взял с кровати гитару, хотел как обычно сыграть что-нибудь громкое, чтобы забыть о не дающих покоя мыслях — но вместо этого почему-то провел по струнам совсем легко, потом еще разок. В памяти медленно и неохотно оживали позабытые сто лет назад аккорды, и по общежитию впервые за долгое время поплыли не крики, а настоящее, пусть и очень тихое пение. Здесь суставы вялы, а пространства огромны, Здесь составы смяли, чтобы сделать колонны, Одни слова для кухонь, другие для улиц, Здесь брошены орлы ради бройлерных куриц, И я держу равнение, даже целуясь, На скованных одной цепью, Связанных одной целью…***
То воскресенье выдалось жарким и очень душным. Серега держал окна нараспашку, надеясь на хоть какой-то ветерок, но тот если и был где-то, то гулял высоко в облаках и явно не собирался возвращаться в город. К ночи духота нисколько не спала, только усиливалась, как перед грозой. А небо, словно нарочно, оставалось совсем чистым. Серега жару терпеть не мог: в такое время его всякий раз одолевала бессонница. Поэтому он зажег новую сигарету и осторожно устроился на краешке подоконника, считая освещенные окна дома напротив и пытаясь угадать, какое погаснет следующим. Внезапно снизу послышался тихий удар. Серега не обратил на него внимания, но удар повторился, а через секунду на газоне перед общагой возникла чья-то фигура. Неизвестный повертел головой и быстро двинулся в сторону убегавших на север хрущевок. Да это же Волков, — догадался Серега. Волков, тихоня и сторонник дисциплины, который, по слухам, всегда улыбается их коменде Дарине. И сейчас он вылезает через окно и собирается куда-то на ночь глядя! Что за чертовщина? Даже потом, когда он вспоминал эту историю, Серега так и не смог понять, что именно заставило его затушить сигарету, схватить куртку и, выбравшись по пожарной лестнице, ринуться в темноту вслед за Волковым. Нагнать его было несложно, куда трудней оказалось не потерять из виду. Серега жался к домам и нырял в тень, когда Волков настороженно оглядывался, но не отставал. Минут через двадцать они добрались до старой, пару лет назад горевшей девятиэтажки. Сереге давно хотелось забраться в нее и посмотреть, что уцелело после пожара, но подбить на эту авантюру вечно занятого Женьку никак не удавалось, а лезть одному не хватало духу. Девятиэтажку окружал забор высокий гладкий забор с остатками проволоки поверху. Через такое неприступное препятствие не смогла бы, наверное, пробраться и кошка, чего уж говорить о тощем пареньке. Но Волков и не собирался штурмовать забор — он сделал несколько шагов вдоль него и, сдвинув одну из досок, юркнул в получившуюся щель. Серега выждал пару минут и тоже протиснулся внутрь. Бледный лунный свет озарил груды битого кирпича, обугленных, потемневших от времени досок и обломков арматуры. В черных провалах окон кое-где сохранилось стекло, и казалось, что дом скалит блестящие зубы. Подъездов в нем было три, и Серега в нерешительности замер, не зная, куда идти. В этот момент на втором этаже сверкнуло и пропало что-то, похожее на огонек. Недолго думая, Серега двинулся к самому левому подъезду. Под ногами громко захрустело битое стекло и кирпичная крошка, этот хруст гулом отдавался от стен; Сереге все время чудились в нем еще чьи-то шаги, мерещились чужие тени в неверной игре света. Однако ни на первом этаже, ни на втором он никого не нашел. Но ведь свет точно был! Может, он перепутал второй этаж с третьим? Серега вернулся на лестницу и только поставил ногу на первую ступеньку, как снизу раздался истошный крик. Каменные перекрытия глушили его, но Серега тут же опрометью кинулся вниз. Он узнал этот голос: кричал Волков. Крик захлебнулся, перекрытый громким воем. Внутри у Сереги все обмерло. Нашарив среди мусора крепкий на вид металлический прут, он прислушался. Вой, казалось, шел из-под земли. Подвал. Здесь должен быть подвал. Только как туда попасть? Лестница кончается на первом этаже, кругом ни двери, ни люка — ничего. А если посмотреть с улицы? Серега выскочил во двор, заглянул за угол. В земле виднелись крошащиеся ступени, упиравшиеся в большую дверь. Петли у нее заржавели, двигалась она нехотя, с кошмарным скрипом. Стиснув зубы, Серега навалился на нее и толкнул изо всех сил. Вой стал еще яростнее, и теперь к нему примешивалось рычание. Да что ж там такое творится?! Наконец дверь поддалась, Серегу обдало подвальной затхлостью; подняв прут повыше, он шагнув за порог. Коридор был узкий, тесный, идти приходилось медленно. Неожиданно стены разошлись в стороны. Серега всмотрелся в темноту и понял, что находится на развилке. Как назло, завывания стихли, теперь он слышал только собственное прерывистое дыхание и быстрый стук сердца. — Волков! Волков, ты где? Эхо подхватило отчаянный крик, повторяя и искажая его на все лады. И, словно в ответ, впереди кто-то зарычал и завыл. Серега бросился по левому проходу, еще более тесному и замусоренному, чем первый. Спустя пару минут на пути выросла новая дверь. Ручка не поворачивалась. Серега отшвырнул прут, замолотил по двери кулаками. — Волков, я знаю, что ты там! Волков, открой! Открой, слышишь?! Изнутри по-прежнему слышались только злобные рычания. Неожиданно кто-то налетел на дверь с другой стороны, металл загудел под его ударом. Серега отшатнулся и схватил прут, готовый защищаться до последнего. К счастью, дверь оказалась крепкой, кто бы за ней ни находился, в коридор ему попасть не удавалось. Подрагивая от сырости, Серега опустился на валявшийся рядом ящик и привалился к стене; прут он на всякий случай выставил перед собой. Под куртку медленно пробирался подвальный холод, пальцы немели. Хотелось все бросить и уйти, вернуться в теплую общагу, но Серега не мог: ему делалось страшно от одной мысли, что Волков останется в этом сыром, заплесневелом подвале один на один с какой-то рычащей и наверняка опасной нечистью. Усталость и холод брали свое — глаза начинали слипаться; Серега плотнее запахнул куртку и привалился к стене. Сон то опутывал тело, сковывая движения, то разбивался о новый приступ шума за дверью. Они постепенно становились все короче, а под утро рычащая нечисть затихла совсем — наверное, вымоталась и тоже уснула. Серега поднялся, кое-как отряхнувшись, и, чтобы размяться, сделал пару шагов по коридору. В одной из стен оказались маленькие окошки. Из них в коридор падал слабый свет, и Серега увидел у себя над головой квадратное отверстие, в котором виделись закопченные стены и перекрытия. Взгромоздившись на ящик, он ухватился за края отверстия и с огромным трудом выбрался на первый этаж. Осмотрелся и увидел в паре метров еще один люк, на этот раз закрытый. Как он его вчера не заметил — наверняка под ним та комната за дверью. На улице становилось все светлее, из-за домов показался первый луч солнца. И вдруг тишину снова пронзил жуткий вой, перешедший в сначала в хрип, а затем в полный боли вопль, еще более страшный, чем тот, что Серега слышал ночью. Один рывок — и крышка люка стукнулась об пол. Вниз уходили торчащие из стены ступеньки-скобы. Взявшись за верхнюю, Серега на негнущихся ногах спустился обратно в подвал. Тусклый свет из окошек еле рассеивал стоявшую там темноту, у самой стены виднелся какой-то дрожащий комок. Серега осторожно, с опаской двинулся к нему, ступил в узкую полоску света, и у него перехватило дыхание. На каменном полу темнели крохотные пятнышки; блестящие, круглые, они убегали к стене и сливались в маленькие лужицы у странного комка. От взгляда на него у Сереги закружилась голова, он содрогнулся. Перед ним лежал Волков — обнаженный, сжавшийся дрожащим калачиком и с ног до головы перемазанный чем-то темным. К затхлому духу подвала примешивался слабый запах железа. До того Серега думал, что не боится крови, но здесь ее было слишком много. Кровь сочилась из длинного уродливого рубца на плече Волкова, капала с его тонких пальцев и слипшихся волос, темной коркой покрыла искривившиеся от боли губы. А под ней были шрамы. Множество шрамов: коротких и длинных, побледневших старых и совсем свежих, только затянувшихся. Теперь стало яснее ясного, почему Волков все время одергивает рукава своих дурацких свитеров. Внутри у Сереги зашевелилась совесть — он ведь и раньше видел эти шрамы, мог бы хоть немного подумать, прежде чем верить Змею и его байкам про наркоманию. Волков перестал дрожать и не то застонал, не то заскулил. Медленно, открыв огромные зеленые глаза, он обвел подвал затуманенным взглядом, увидел Серегу, и лицо его исказилось от ужаса. — С-сережа? — пробормотал он хриплым шепотом. — Что ты тут делаешь? Уходи, уходи сейчас же! — Живой, ну слава богу! — Серега с облегчением выдохнул и протянул руку, но Волков отшатнулся, вжался в стену с диким, затравленным видом: — Не прикасайся ко мне! Не прикасайся, — он снова перешел на шепот, — я справлюсь, я сам… — Да ты едва языком ворочаешь, какое «сам»? — Я сам, Чернов, — голос Волкова стал холоднее воздуха в подвале. — Отвернись, пожалуйста. Борясь с желанием вправить этому придурку мозги, Серега отвернулся к лестнице и будто бы между прочим спросил: — Что это вообще за чертовщина творилась? Кто это выл? Собака? — Да, — Волков заговорил не сразу. — Собака. Она вообще-то мирная, но чужих не любит. Учуяла тебя, похоже, и взбесилась. — А что ты тут делал? Вместо ответа послышался плеск. Запахло спиртом. Серега не выдержал, обернулся и увидел, что Волков достал откуда-то рюкзак и большую бутылку. Встретившись взглядом с Серегой, он торопливо опустил голову и сказал: — Я ее подкармливаю. Она же бродячая, боится незнакомых мест, а тут всегда спокойная, я поэтому сюда и хожу. — Ну да, — Серега ехидно кивнул в сторону бутылки, — ты пил, она закусывала. Я смотрю, у тебя к таким встречам все подготовлено. Волков недовольно поморщился, но промолчал и вытащил из рюкзака какую-то тряпку. Ее он смочил спиртом, приложил к плечу, кусая губы. Потом встряхнул бутылку, резко поднес ее к губам и глотнул. Серега чуть воздухом не поперхнулся: — Ты что творишь, дурак?! Это же спирт! — Спасибо, я в курсе, читать умею, — слабо огрызнулся Волков, снова закусивший губу от боли. — Как ты вообще эту дрянь пьешь? — Беру и пью. И я просил тебя отвернуться. — Господи, да чего я там не видел… — Серега закатил глаза, но все же отошел и выглянул в окно. Двор при свете выглядел еще более замусоренным, чем казался ночью. Удивительно, как он ноги себе не изрезал. За спиной Волков чем-то шуршал; он дышал тяжело и медленно, то и дело ругался себе под нос, но помощи не просил. Наконец все стихло, а мгновение спустя Серега увидел его снова. Правда, не знай он, что это Волков, нипочем не догадался бы — огромных размеров толстовка и заношенные джинсы полностью меняли его фигуру, а капюшон закрывал лицо до носа. Закинув рюкзак на плечо, Волков показал на лестницу: — Ты первый. Серега в два счета оказался наверху и с тревогой посмотрел на Волкова, уже взявшегося за первую скобу: как-то он справится? Но тот карабкался на удивление бодро, даже не посмотрел на протянутую Серегой руку. Наверное, помог принятый на грудь спирт. На улице было сыро и холодно, словно в насмешку над вчерашней жарой. Едва вышедшее на небо солнце спряталось за грязновато-серыми облаками, по земле стелился белесый туман, и Серега про себя порадовался, что идет не один — он бы в два счета заблудился среди этих одинаковых, укутанных туманом дворов, если бы не шагавший рядом Волков. Шли молча, и только раз, когда из-за угла показалась горланящая песни пьяная компания, Волков увлек Серегу за собой под низкую арку и приложил палец к губам. По его хмурому лицу пробежала тревожная тень, не исчезавшая до тех пор, пока компания не скрылась из глаз. Перед общагой, несмотря на наступившее утро, еще горел одинокий фонарь. В тумане он был похож на маленькую звезду, упавшую с неба. Засмотревшись, Серега не сразу заметил, что Волков куда-то исчез. Нашелся он через пару секунд возле своего окна. — Предупреждать надо! — сердито прошипел Серега, уже успевший запаниковать: после минувшей ночи он мог ждать от Волкова чего угодно. — Я предупредил, но ты меня, видимо, не слушал. Повторяю: больше не ходи за мной, понял? Это для твоего же блага, Чернов, поверь мне. Если она снова взбесится и бросится на тебя, будет очень плохо. — Погоди, а куда она тогда из подвала делась? Я ее не видел. — Там… — Волков замялся, — там в дальнем углу в стене дыра, она через нее приходит и уходит. Все, я пошел. Он забрался в окно, охая, но по-прежнему игнорируя попытки ему помочь, а Серега обогнул общагу и по пожарной лестнице вернулся к себе. Скинул тяжелую отсыревшую куртку, закрыл так и оставшееся распахнутым окно и забрался на кровать. Прежде, чем отключиться, он посмотрел на экран телефона — часы показывали половину пятого утра.
