После разбитых губ.

Тишина. Очень тихо. Настолько, что хочется ее сейчас же нарушить. Просто сломать барьер, который мешал выйти наружу хоть одному звуку, а тем более слову. Щиплет нос, перегородку. Руки, что недавно, казалось, старательно били по лицу уже держат маленькую баночку и пластырь. Пластырь небрежно болтался на кончике среднего пальца. Остальные же сжимали перекись. Конфликты, ссоры. Да даже драки! Даже до такой степени все доходило. Эти двое не могли даже альбом записать. Кому-то попадёт по лицу, кому-то отобьют яйца, а кто-то будет их разнимать. Чаще всего это была Серговна. Конечно, пусть Юра и был ее мужем, она часто вставала на сторону Паши, даже когда Личадеев вел себя как ребенок. Дул губки и складывал руки на груди, фыркая на Юру. Но, пусть Паша тоже получал, к щеке Музыченко прилипла вата, и точно такая же была на подбородке. Даже сейчас сердце рвало обоим. Обоим было одинаково больно. Не столько от следов драки, как от слов, которые они наговорили друг другу. Паша наговорил. Уж кто, а он умел ранить словами сильно. Однажды дошло до того, что он чуть ли не ушел из группы. Тогда фронтмен испугался так, что даже сердце чуть не упало. Причем чуть не упало так, что он схватился за него двумя руками. Чтобы уж точно не выпало. После всех драк в груди что-то горело. Причем горел больно, хотелось залить этот маленький огонек чем-то, чтобы он точно потух. Павел опустил голову, взгляд выражал недовольство и гнев, а глаза Юры были устремлены на лицо парня -Подними уже свою физиономию, не вижу нихера. — Почти что прошептал Музыченко и нахмурил брови. Личадеев послушно поднял взгляд, но не ответил. Липкая сторона пластыря быстро прилипла к носу Паши, на что тот хмыкнул и немного зажмурился. Кровь стекла по подбородку и каплями начала падать на шею, оставляя полупрозрачные, красные, прохладные полосы. Зубы сжались у обоих. Юра громко выдохнул с свел пальцы на переносице, сжимая ее. Воздух выходил из легких долго, пока не закончился полностью, а Пашка наоборот затаил дыхание. Казалось, что аккордеонист выглядел совсем как маленькие ребенок. Часто серьезный и строгий Павел становился маленьким Павликом, который обиженно надувал свои щечки и хмурил бровки. Аккуратного хвостика уже не было, а вместо него растрепанные волосы. Резинка валялась в каком-то углу комнаты и была уже никому не нужна. По крайней мере сейчас. Уже через несколько секунд они подняли глаза друг на друга. — Хочу тебе еще раз по мурлу прописать. — Паша смотрел в лицо Юры даже не со злостью, а уже чуть ли не с ухмылкой. Но Юра знал, что Личадееву все еще обидно. Пусть даже не обидно, но больно. Пусть даже не морально, а физически, пусть даже не… Музыченко послал все к черту, нежно сжал рукой руку Паши, которая сжимала каркас стула. -Убери. — Приказал Личадеев, но руку не убрал. Ладонь Музыченко сжалась сильнее, — Убери. — Повторил тот уже громче. Но Юра до последнего держал руку парня, пока тот не шлепнул его по ладони. Порыв гнева и злости накрыл волной. Эти волны временами утихали, а затем разбивались о грудь как о скалы. Разбивались и били маленькими острыми каплями, которые пронзали тело насквозь и выходили ядом. Паша до последнего надеялся. Верил, что все пройдет и станет лучше. Что редкие прикосновения губ будут только на концертах и не более. Что осколки перестанут резать внутренности, а те самые «бабочки в животе» сдохнут как можно скорее. Но Музыченко даже не айкнул, а только кивнул. Он понимал все мысли без слов. Только понимающий кивок и не более, только теплая улыбка, которая звала к себе.Юра сильно хорошо знал Пашу, а Паше это нравилось. А вскоре ощущение того, что губу щиплет перебили приятные пальцы Юры в волосах. Они сжимали и разжимали пальцы, будто бы играя с прядками на голове Личадеева. Соленый вкус губ убил здравый смысл. Еще несколько секунд и от губ остался только влажный след. Хотелось быстрее дойти до балкона и закурить. Затянуть так, чтобы в глазах начало плыть и дым создавал маленькое облачко перед носом. Личадееву хотелось этого особенно сильно, так что спустя пару секунд молчания он встал и уверенно зашагал за курткой, накинул ее на свои плечи, доставая пачку дешевых сигарет. Даже взгляд не упал на их название. Он даже не знал, сколько их осталось. Десять, пять, одна? Но эта мысль сразу же покинула его голову, когда на автомате открыв дверь его обдул холодный ветерок. Ветер прошелся по лицу, а дорожка крови на шее уже засохла. Павел почесал ее тыльной стороной ладони и корочка отпала от нежной кожи. Буквально сразу же этой нежной кожи коснулась и чужая ладонь. -Даже мне не предложил. — И тихая ухмылка за спиной. Юра. Он уже привык к его голосу. Твёрдые пальцы прошлись по шее, позже коснулись чужой ладони, которая сжимала зажигалку. Маленькую, только недавно купленную зажигалку, из которой выходил большой, острый, красный огонёк, который буквально недавно бушевал внутри парней. Он грел ладони, которые Юра уже успел сложить около огня. Паша быстро поджег сигарету и из неё вышла маленькое облако дыма. Губы аккордеониста прилипли к фильтру так, будто их плотно склеили вместе. Но вскоре губы ослабили и сигарету уже сжали зубы, выпуская дым в сторону Музыченко. И да, никотин сделал свое. Напряжение Личадеева спало, руки ослабили, а голова перестала быть настолько тяжёлой. А вот фронтмену не повезло. В его лицо ветер сдул весь сигаретный дым, но это не помешало забрать у Павла сигарету. Лёгкий затяг и большой вдох воздуха. Теперь сигаретный дым был более бледный, а сигарета опять оказалась в руках Паши. Каждый делал по одному затягу, пока в пальцах одного из них она не потухла. Лопатки Личадеева уже крепко прижались к груди Музыченко, а тот обнимал Пашку, нежно поглаживая чужое плечо своим лбом… Губы все ещё были в кровь, и ласковый язык Юры убирал эту «проблемку». Расстояния между ними даже не было. Они прижались друг к другу так, будто больше поцелуев не будет. Будто это самый последний, жаркий и одновременно такой холодный, нежный поцелуй. Но Паша не любил. Юра не любил. Хорошие друзья, хорошие коллеги, хорошие знакомые. Но не пара, нет. Тем не менее поцелуи были такими. Странными. Губы обжигала новая партия укусов. Было больно, но затем так приятно, когда на нежных, розовых губах ощущались следы чужих зубов. Даже алкоголь не действовал на этих двоих так, как они вдовем действуют друг на друга. Но поцелуй разорван одновременно. Также как и тела, что раньше чуть ли не слились вместе. Теперь заместо тёплых губ ледяной взгляд. И больно стало мгновенно. Ударило и разбило так, как не били в любой драке. Даже вздоры между этими двумя были просто маленькой каплей воды, по сравнению со всем морем страха. Страха перед друг другом в первую очередь. Руки Паши тянутся к шее Юры. Хочется потрогать ее, будто бы до этого на ней не было рук Личадеева. Будто бы до этого не было так горячо. Но Музыченко сделал шаг назад и взгляд говорил четкое «нет». Это четкое нет было самым болезненным. Но Паша кивает. Кивает в согласие. Согласие о том, что он не любит Юру, а Юра не любит его. Так будет легче для двоих. Согласие о том, что после разбитых губ не будет ярких поцелуев. Что потом и не будет разбитых губ.