Хроники Нарнии

Варя пишет заявление по собственному («в свободной форме, мисс Голд, дата сегодняшняя, подпись, можете просто оставить на моем столе, спасибо»), покупает в семейном ресторанчике в квартале от дома скромный ужин — два бургера и салат с морепродуктами на вынос, пусть содержимое крафтовых пакетов и выглядит весьма сомнительно — и впервые за последние двадцать лет чувствует себя живой. Телефон сочувственно пиликает смс-ками от нескольких бывших коллег, вибрируя на кофейном столике, пока женщина не ставит его на беззвучный; крошечный аппарат-раскладушка «сони эриксон» так и лежит на стерильной стеклянной столешнице ровно по центру несколько дней подряд, пока однажды утром Варя случайно не бросает на него взгляд, зайдя в комнату — а, вот и ты. Она называет это «реабилитация». Ее младший брат по своей же глупости умирает на семьдесят третьей странице, не увидев ни племянницу, ни невестку, ни мужа своего бойфренда, ни дивный новый мир с этими вашими «повесточкой» и толерантностью, которые-де всех ущемляют (гетеросексуальные белые мужчины в возрасте от двадцати до сорока пяти из крепкого среднего класса — это и есть «все», стыдно такое не знать, сказала бы Клара; младшая сестричка, впрочем, не доживет тоже). Страшной болезни нужно забрать-выкосить тысячи жизней, прежде чем у нее появится имя — речь даже не о лекарстве, а просто о ярлыке, убористой сточке в медицинской карточке. Рубашки Голдов треугольником надрываются в области сердца, вскрытые ножничками, будто трое оставшихся в живых детей — господи, Варе двадцать шесть, Дэниэлу двадцать четыре, Кларе двадцать два, и правда еще совсем дети — помнят, что это значит. Волшебная Нарния пала, раздробленная на четыре части, и королю с королевами нырнуть бы обратно в успокаивающее темное нутро платяного шкафа; мореный дуб приятно холодит щеку, пылинки липнут на блестящий слой лака и забиваются в ноздри. Старшей из правителей суждено остаться последней, потому что поезда в сказочную страну неуклонно сходят с рельсов (как там по тексту? Сьюзен Певенси «не интересуется ничем, кроме нейлоновых чулок, губной помады и приглашений в гости»? если бы, если бы). Про малышку Клару все знакомые (и сама Варя) говорят, что она ведомая; после ухода Саймона вещи вдруг становятся сложнее. Темно-вишневые «мартинсы» качаются в воздухе, под подошвами мерцает огнями Вегас — уродливый и искусственный, стеклянный и пластиковый, пахнущий виски и звенящий игорными фишками из казино, «куда угодно, только бы не в Лас-Вегас», только бы не в трейлере с мужем и годовалой дочкой. Носки ботинок сбиты и ободраны, а набойки Клара несколько раз ставила новые; вот это был бы финал, похорони ее оставшиеся члены семьи в этих же «мартинсах», затолкай неповоротливые синие ноги в гроб, испачкав светлую бежевую обивку. Варя бережно чистит обувь младшей (мертвой) сестры и ставит на полку в родительском доме; карта таро «висельник» ей отчаянно не нравится именно с этих пор. Уличные фокусники-голодранцы, впрочем, тоже. Варе хотелось бы стать лучше: чаще звонить брату с сестрой, пока не стало поздно, взять билет до Сан-Франциско — «города в стиле диско», говорят русские — и сходить на балет, где в труппе «Корпус» выступает Саймон; может, будет хорошо, если тот ее не узнает среди толпы, расплывающейся перед глазами цветными пятнами (или просто сделает вид, будто не узнал, она решает для себя, что совершенно не обидится). Лежащий в сумке ежедневник копится сослагательным наклонением и вечными «бы»: выпить вместе с Кларой чай, сидя в их крохотной съемной квартирке, прижимая колени к подбородку и грея руки о керамические бока чашки (у младших брата с сестрой наверняка «небольшой беспорядок» — и в доме, и в головах, — что с их языка переводится как стихийное бедствие); встретить с семьей сочельник в доме Дэниэла и уснуть вместе с ним и племянницей в гостевой спальне, допоздна перелистывая старые фотоальбомы, прижимаясь друг к другу лбами. Повзрослевшая Руби очень похожа на Клару, только совсем не верит в волшебство — с самого детства это ее работа. Она смотрит в зрительный зал из-за кулис и, пробегая по занавесу дрожащими пальцами, шепчет себе под нос: «я люблю вас, люблю, люблю, люблю вас!», как когда-то бормотала ее мать, готовясь выйти на сцену. Правильно — только так.