Гибель Помпеи
16 февраля 2024 г., 21:05
Под королевой шатается трон, свита разбегается кто куда, да и от былого величия остаются одни руины.
Паше бы злорадствовать от души — по заслугам, товарищ полковник; Паше бы выдохнуть и кивнуть удовлетворенно — вот теперь все по справедливости; Паше бы весь этот психологический мусор из башки выкинуть и дальше жить, да только вот не живется.
А он ведь упорно пытается. Отлавливает на улицах всякую шушеру, кошмарит отморозков в допросной, с Ромычем по пятницам тусит в баре, завязывает бухать беспробудно и даже девушку вроде как заводит.
У Марины глаза лучистые, улыбка светлая и вера в лучшее, жизненным пиздецом пока что не выжженная. Марина роскошные темные локоны закалывает в элегантный узел, носит высокие каблуки и в казенной форме выглядит не хуже актрисы с обложки журнала.
Марина классная девчонка. С ней весело, легко, ненапряжно. Можно в кафешке посидеть, непринужденно болтая, можно в кабинет по делу заглянуть и попутно пару баек оперских рассказать, можно в ночной клуб зарулить и отрываться полночи, пока от кислотных диско-огней в глазах не начнет рябить.
Марина красивая, добрая, интересная. Но.
Но почему-то, глядя на отражающиеся в темных глазах отблески от свечей, Паша не чувствует ни капли того, что должен чувствовать нормальный здоровый мужик, когда такая девчонка к нему прижимается и смотрит так доверчиво-нежно.
Паша тонкие руки от себя отстраняет мягко, но решительно, и взгляд воровато прячет, лишь бы Марина его смятение не увидела.
— Слушай, Марин, я забыл совсем, у нас же с Ромычем дело еще одно по работе…
Торопливо что-то объясняет об их очередной разработке, по теплой щеке губами на прощание мажет и из квартиры выскакивает с чувством необъяснимого облегчения.
На улице ночной свежестью дышит, понять себя пытается, понять не может и злится. Сбой системный, в мозгу перемкнуло, крыша поехала — выбирай, что больше нравится. Не екает внутри ничего, не волнуется, не дрожит. Хотя чего уж больше-то — после всего пережитого о большой и светлой мечтать и крупицы не отмершего в душе выискивать среди искалеченного, больного и темного. Другим и того не досталось, только кресты черные да тяжелый гранит на могилах, а тут — спасибо, что живой.
Идиот, ну ей-богу же.
---
Ткачев в угол забивается, глаза за мобильником прячет и даже смотреть в сторону Зиминой избегает. Но ведь приперся зачем-то же, рыцарь в ржавых доспехах, мальчик на побегушках, опер по вызову — нашел кого спасать, себе бы помог сначала! Злится, по экрану смартфона яростно отстукивает сотую эсэмэску Марине, извиняясь за вчерашнее и прочие сюси-пуси, и в разговор рядом даже толком не вслушивается. Лишь на какой-то миг взгляд на начальницу поднимает и тут же снова в телефон утыкается, как будто смотреть на нее физически больно. Мазохист ты несчастный, Ткачев, и даже не лечишься. У голоса внутреннего почему-то хрипотца до боли знакомая и насмешка холодная — ну точно, вконец ебанулся. Не он один, между прочим. Когда полковник в повисшей тишине не дожидается гениальных решений и в напарники Фомина назначает, Паша на нее смотрит, не зная, то ли засмеяться, то ли пальцем у виска покрутить. Хорош защитничек с недельным перегаром и прогрессирующим алкоголизмом! Ей что, совсем жить надоело? Не «кружок по интересам», а клуб самоубийц натуральный. И он сам голову в петлю сует, выдавая: — Я поеду. На завтра отгул возьму, — и кивает утвердительно, слова подкрепляя и приговор себе добровольно подписывая.---
— … Проблемы у вас — так решайте! А можете решать — не нойте!.. Зимина раздраженной отповедью наотмашь бьет и на спинку дивана откидывается, себя непогрешимо правой чувствуя и ничего лишнего за его словами слышать вообще не желая. Ткачев какое-то время сидит оцепенело, злыми, хлесткими словами как пощечиной оглушенный. А впрочем, он чего ожидал? Слез, раскаяния, откровений, исповеди, быть может? Но так хотелось… так отчаянно хотелось сорвать эту безразлично-невозмутимую железную маску, заглянуть под — и увидеть, понять… Что она чувствует? Чувствует ли хоть что-то? Куда там! Дождешься от нее! Она ж, мать ее, железная, стальная, гранитная. Такую на эшафот потащат под ворох проклятий — и бровью не поведет… Проблема… Она, товарищ полковник, железная Зимина, начальница и подельница — вот его проблема. Все остальное — так или иначе лишь следствие. Ткачев со скрипучей койки встает нетвердо, в кармане джинсовки на вешалке шарит в поисках сигарет. Из этого душного тесного номера захудалой гостиницы на миг сбежать куда подальше мечтает — но будто стальными тросами связан по рукам и ногам. Знает ведь — никуда от нее не деться. И некуда. — Проблема, говорите? — переспрашивает почти спокойно. С четвертой попытки сигарету поджигает и безуспешно пытается унять дрожь в руках. — Так вы, Ирина Сергеевна, и есть моя главная проблема. Полковник саркастически вскидывает бровь и смотрит вприщур. — Вот даже как? Поднимается подчеркнуто расслабленно, тоже закуривает, плечом к стене прислоняется. Выдыхает дым сквозь сжатые губы и смотрит так, что под кожей рябь ледяная расходится. — А что ж не грохнул тогда? Или страшно? Ну да, болтать-то всегда проще, чем взять и сделать… Насмешливо-хриплый голос будто разрядом тока бьет, и в памяти вспышкой — как не дрогнувшими руками тормоза роскошного «мерса» перерезал, жаждой мести ослепленный и вряд ли до конца понимающий, какого хрена творит. А сейчас в груди пустота глухая и стылая от мысли: а как бы он жить-то смог, сверши задуманное? Да нихрена бы не смог. Спился бы чертям, с крыши шагнул, пулю в висок пустил — потому что с таким не живут. И ему без такой не жить. Паша пониманием задыхается сильнее, чем едким дымом, недокуренную сигарету о блюдце ломает судорожно и ненавидит себя сейчас не меньше, чем эту суку надменную. — А вам прям так на тот свет не терпится? — ухмыляется криво и вспоминает почему-то подвал наглухо запертый, где они могли остаться заживо похороненными. Ему показалось, или она тогда не играла, предлагая себя застрелить? Хотя кто ее знает, это же Зимина, ей притворяться и лицемерить все равно что дышать — и кто уж тут разберет, где игра, достойная Оскара, а где честность и истина? Полковник молчит. Закуривает вторую подряд, смотрит куда-то в пространство и о его присутствии будто бы забывает. И от этого ее безмолвия омертвелого Ткачеву так жутко становится, что сердце заходится — с таким взглядом отсутствующим разве что своих внутренних демонов пересчитывать, а не с человеком живым разговаривать. — Ткачев, тебя че, на исповеди сегодня потянуло? — интересуется Зимина наконец после затянувшейся паузы. Кривится, окурок о фарфоровую кромку давит и раздражением неприкрытым фонит. — Да я просто понять хочу, — Паша за каждым движением следит неотрывно, — понять, неужели вам вообще все равно? Делаете вид, что ничего не было, живете как ни в чем не бывало! Как к этому пиздецу можно относиться спокойно, я нихера не понимаю! Пашу несет бесконтрольно — и даже недобрый прищур потемневших глаз и зло сжатые губы немым стоп-сигналом вряд ли его остановят. — Да заебал ты меня уже! — взрывается Ирина и первая черту переходит: — Что, мразью меня последней считаешь? Ну тогда давай, отомсти за свою драгоценную! Ты из-за нее готов был человека убить, а она тебя на нары упрятать хотела и ни о каких нежных чувствах и думать не думала! Мститель, мать твою, благородный! Ткачев руку в кулак сжимает непроизвольно и жмурится, от красной пелены перед глазами силясь избавиться. Но острее ярости, много больнее — осознание чужой правоты: любящие так ведь не поступают, любящие защищают своих до последнего и против всего мира плечом к плечу насмерть стоят, а не предают за спиной. — Что? Ударить хочешь? Ну так бей! Хочешь же! Хочет. От ее хриплого голоса по телу волнами дрожь, от ее близости по мозгам — снова током, от ее запаха ведет, как будто литр водки одним глотком — туман сплошной в голове и мыслей никаких. Хочет. Ей, наверное, и привидеться не могло, чего он так хочет… Еще вчера, обнимая ту, другую, собственной реакции не дождался и безнадежным импотентом себя заклеймил. А сейчас внутри пожар, ураган и цунами одновременно. Хотя и она сама — все стихийные бедствия разом, накроет так, что не уцелеть. Он и не сопротивляется этой буре. В один миг к себе прижимает, в стену почти впечатывает, руками бесстыдно по телу шарит. Кружится голова, трясет неконтролируемо, пальцы дрожат, рубашка по шву расходится с треском, пуговицы в разные стороны брызгами. В губы жадно впивается, слова сказать не дает, разворачивает рывком, нависает сзади, и вот уже крючки белья без труда расходятся, а ладонь бесстыдно — под темное кружево, и от одного прикосновения к раскаленной бархатной коже крышу куда-то в космос уносит. А Ирина стоит будто в ступоре, только сердце под его нахальной рукой трепыхается беспомощно, рваный ритм выбивает, но пошевелиться, тем более вырваться — сил не хватает решительно. Ноги ватные, во рту пересохло, и жар нестерпимый в солнечном сплетении растекается лавой. Между ними сейчас и миллиметра нет — только воздух искрит взаимным раздражением и взаимным желанием. Ире бы себя убедить, что ее от возмущения так колотит, от изумления и от ярости — что посмел, что решился — но всем телом его дикое возбуждение чувствует, каждым нервом его дыхание запаленное слышит и слабеет, тает, плывет. А когда его пальцы самым наглым образом с пуговицей на джинсах расправляются и рука между бедер втискивается бесцеремонно, в этой заторможенности ноги сводит секундой позже — и вместо сопротивления невольно его ладонь зажимает, от легкого поглаживающего движения окончательно растекаясь. Стонут одновременно, он — от восторга, она — от наслаждения, и только когда его рука чуть выше скользит, Ирина трезвеет, пытаясь вернуться в реальность — в ту реальность, где между ними априори быть ничего не могло. — Ткачев, ты больной?! Отпусти! — а у самой дыхание прерывистое и голос растерянный — неубедительно, в общем. — Ага, да щас прям! — самоуверенно фыркает Паша куда-то ей в волосы и только тесней прижимается. Каменный — весь — и ее дрожью пробивает навылет от предвкушения — почувствовать, слиться, узнать… Обреченно закрывает глаза. Позволяет.---
Аморальщина, падение Трои, гибель Помпеи и вообще пиздец натуральный. Паша усмехается и закрывает глаза, поцелуями веснушки наугад пересчитывая. Еще недавно ее о стенку размазать мечтал, а теперь к скрипучей кровати придавливает судорожно и каждый стон жадно губами ловит, в любую минуту готовый взорваться. В горячее податливое тело завоевателем вторгается нагло и кроме восторга не чувствует ничего. Как-то похуй категорически, кто она и что натворила — с ним и вообще, он так до отключки мозгов, трепета необъяснимого и дрожи сердечной ни одну женщину никогда не желал. Она в его руках извивается, льнет, прижимается — и стонет, стонет так, что его преждевременной вспышкой накрывает в который раз. Он больше чем на миллиметры не отстраняется, изучает, изучает ее всю беззастенчиво — губами, ладонями, пальцами, неспешными касаниями, рваными поцелуями, и не знает, как от этого идеального тела со всеми выбоинками, родинками, шрамами оторваться сможет, как это возможно вообще — расцепиться, разомкнуться, разъединиться, из одного целого снова на части распавшись. Никак невозможно. Всем телом содрогается до самого основания, дышит надсадно и без движения замирает, не в силах от нее отстраниться. Прохладные руки на своих плечах чувствует и последние секунды болезненно-острого наслаждения ухватить пытается, трезветь никак не желая. Если все, что он испытал — опьянение, он этот наркотик готов пробовать снова и снова, лишь бы опять все это почувствовать. Неразделимость почувствовать.---
Мобильный Ткачев только к вечеру догадывается включить и на ворох непрочитанных смотрит непонимающе, в остаточном хмельном помутнении прокручивает судорожно, кому мог так сильно понадобиться. «Куда ты пропал? Всю ночь не могла до тебя дозвониться!» Паша тупо строчки на экране разглядывает и смысл слов осознать пытается. Чувствует себя так, будто ему железным кулаком под дых врезали, выбивая весь кислород. Дышать решительно нечем и зарево огненное перед глазами. И во всполохах этих — блеклое золото рыжих волос шелком сквозь пальцы, ресницы влажные, губы судорожно закушенные, руки дрожащие, кожа раскаленная, отметины его губ по маршруту бесстыдному, изгибы тела вызывающе-соблазнительные и ноги эти охренительные, так собственнически его поясницу обвивавшие. И стоны тягуче-хриплые в ушах аккомпанементом, чтобы накрыло окончательно. Марина хорошая. И такого вот мудака, в кровавой трясине погрязшего и на своей начальнице напрочь поехавшего, не заслуживает уж точно. На ее век и нормальных парней предостаточно. «Прости, Марин, нам надо расстаться». Закрывает глаза и выдыхает беззвучно. Теперь-то все точно правильно.
