Укротитель

Во время панических атак самое сложное — сохранить здравый рассудок, чтобы не забывать о том, что на самом деле ты не умрёшь. Но, как это обычно бывает, мозг решил пошалить, заставив думать об обратном и закрыв пути отступления. Первая паническая атака у Сергея случилась ещё в детском доме в возрасте лет четырнадцати. Он даже не понял, что послужило триггером для её появления, но факт остаётся фактом. Крик разнёсся по пустому туалету. Из глаз текли слёзы ярости, отчаяния и злости на самого себя из-за непонимания происходящего, из-за накопившихся внутри эмоций, тщательно скрываемых до этого. Почему так было? Сергей и сам не знал. Просто ему казалось, что если он будет с осторожностью показывать свои истинные чувства и эмоции, то меньшее количество людей сможет залезть к нему в душу, не сняв при этом грязную обувь. У него там было чисто, почти стерильно. Не хотелось бы оказаться перепачканным человеческим ядом, злобой и недовольством. Осев на холодный пол, выложенный плиткой, и прислонившись спиной к стене, он почувствовал, как сердце бешено начало стучать в груди, желая пробить кости и выпрыгнуть наружу. Чего же добивалось это глупое сердце? Чего? Выпрыгнуть и упасть прямо в ноги, обутые в старые потёртые коричневые кроссовки, при взгляде на которые хотелось только морщиться и тяжело вздыхать. Но именно эти кроссовки стали неким катализатором для повзрослевшего Разумовского в будущем. Тонкие мальчишеские руки были холодными, как две льдинки. Тонкая кожа выглядела, словно мраморная. Сквозь неё отчётливо виднелись голубые сосуды, кровь в которых, казалось, остановила своё движение. Тело покрывалось мерзкими мурашками и липким холодным потом. В ушах стоял противный шум собственного сердцебиения, заставляя чувствовать себя контуженным. Воздуха критически не хватало, из-за чего грудная клетка начала двигаться в два раза интенсивнее. Пальцы Сергея вцепились в футболку, а зрачки расширились до размеров блюдец. Он почти ничего не видел. Перед глазами всё было затянуто лёгким туманом, мешающим рассмотреть хотя бы что-то. Испугавшись, мальчишка обхватил рукой шею, пытаясь дышать равномерно. Да только нихера у него не получалось. Казалось, что собственный мозг насмехался над ним, мол, смотри, какой я могущественный, смотри, какую власть я имею над тобой. — Вот же… Цепляясь короткими ногтями за гладкие стены, Сергей поднял своё дрожащее тело на ослабевших ногах. Надо спрятаться в кабинку. Надо присесть. Хаотичные мысли захватили его разум, мешая думать логически. Еле дотащив себя до кабинки туалета, закрылся шпингалетом, доживавшем свои последние дни, судя по виду. Закрыв веки так сильно, что под ними заплясали разноцветные блики и расплывчатые пятна, Сергей закусил большой палец руки. Казалось, будто в голове начал бушевать огромный лев, пытаясь прогрызть кости черепа и вырваться наружу. Ему было мало места, ему хотелось на волю, хотелось свободы. Негоже такому зверю сидеть в ограниченном пространстве. Вот от этого и появляются вспышки, заставляющие сознание находиться где-то на грани между реальностью и падением в пучину неизбежного. Где-то на задворках помутневшего сознания отразился стук открывшейся двери и после обеспокоенный голос: — Сергей. Встрепенувшись, Разумовский резко поднял голову вверх. — Открой, — требовательный стук в дверь, висящую на петлях только благодаря божьей помощи. Непослушные дрожащие пальцы касаются к прохладному металлу, открывая шпингалет лишь с третьего раза. Крепкие руки юноши подхватывают друга под мышки, притягивая к себе. Олег пахнул молоком и дождём. Сергей вцепился во флисовую кофту Волкова, пока рука второго покоилась на рыжеволосой макушке, перебирая пряди. — Я с тобой, Сергей, — горячий шепот в ухо, заставивший по телу побежать мурашки, но в этот раз тёплые и приятные, а не мерзкие и холодные, как было до этого. — Тебе нужно дышать. Я помогу. Отчаянно кивая головой, упираясь при этом хлюпающим носом в плечо Олега, Сергей что-то неразборчиво отвечает, что первый принял за согласие. — На счёт раз тебе нужно глубоко вдохнуть, после этого по чуть-чуть выдыхать, а на счёт пять резко вытолкнуть оставшийся воздух. Дай мне знак, если понял. Переместив руки на поясницу Олега, Сергей немного отстранился, заглядывая помутневшими глазами в лицо Волкова. Фокус постепенно приходил в норму, разум немного очищался, но сердце работало на исходе, отчего дыхание сбивалось и тело пробирало дрожью. Он кивнул. — Раз, — тихо произнёс Олег, наблюдая, как Сергей делает глубокий вдох.

***

Так происходило на протяжении года. У Разумовского случались панические атаки, которые тот тщательно скрывал ото всех, кроме Олега, а Волков, в свою очередь, помогал ему преодолевать их с помощью контроля дыхания. Они всё так же делали это в туалете на цокольном этаже, которым почти никто не пользовался. Вероятность быть застуканными близилась к нулю. Они всё так же стояли и обнимались, пока Олег повторял счёт от одного до пяти, как мантру и главную их молитву, и пока Сергей сажал зверя в своей голове снова на цепь. Они всё так же переплетали пальцы друг с другом в особенно критические моменты, когда Разумовский от бессилия начинал плакать. Тогда Олег брал его за руку, успокаивающе поглаживая кожу, и шептал на ухо «я рядом», «помогу», «только дыши», «ты не умрёшь». Сергей вытирал нос рукавом свитера, переминаясь с ноги на ногу, обутым во всё те же старые кроссовки. И это продолжалось до тех пор, пока на семнадцатом году жизни Разумовский не поцеловал Волкова. Он затащил его в туалет, закрыв за ними дверь, и, прижав к ней, крепко, хоть и неумело, поцеловал. Олег тогда опешил и оттолкнул Сергея, смотря на друга, как загнанная лань. — Ты что творишь? — Укрощаю своих зверей. Почти минуты молчания. Напряженного молчания. И, оценив сложившуюся ситуацию, Олег положил руку ему на затылок, после чего притянул ближе и поцеловал. А как можно было устоять, если вы — два самых близких человека друг для друга? Как можно устоять, если при одном лишь взгляде на Сергея у Волкова все внутренности сжимало, стягивало в узлы, пропускало через мясорубку. Ему бы и самому нужно было поработать над техникой дыхания, потому что когда рядом Разумовский, плачущий и крепко прижимающийся к телу, лёгкие стискивает и ты сбиваешься. Тренера не играют, да? Обхватив худое лицо обеими руками, Олег осторожно поглаживал впалые щёки, прикусывая его нижнюю губу, вдыхая его запах, желая, чтобы тот поселился в лёгких навечно. Коленом Сергей развёл ноги Волкова, прижимаясь к его паху и собирая собственными губами стон, покинувший его тёплый рот. Влажные поцелуи с характерными звуками, сдавленные стоны, покалывание внизу живота, чуть шершавые руки, пробравшиеся друг другу в бельё, осознание собственной пропажи во всех смыслах, прокушенные губы, несколько засосов на ключицах и плечах — бедная кабинка туалета. Сколько она уже успела повидать на своём веку… Семнадцатый год жизни был лучшим у них, без сомнений. Они продолжали, как и раньше, лишь с маленькой поправкой — когда удавалось и появлялось свободное время, они прятались по тёмным углам, чтобы поцеловаться или сделать друг другу быстрый минет, оставляя самое сладкое на ночь, когда все уже будут видеть третий сон, а Сергея вжимать во всевозможные поверхности. Не то чтобы они скрывались или стеснялись, всего лишь хотели оставить это себе, хотели быть связанными общей нитью, незримой для других. Олег так же продолжал помогать ему преодолевать панические атаки, параллельно пытаясь понять, что их спровоцировало. На ум ничего не приходило, поэтому он просто решил, что будет рядом с ним, несмотря ни на что. Помочь ему — помочь и себе, ведь невыносимо было смотреть на его слёзы, еле контролируемую панику и дрожь во всём теле. Семнадцатый год жизни был также и худшим. Сергей поступил в университет, а Олег ушел в армию. В тот день, спустя два месяца спокойной жизни, Разумовского снова накрыло. Да так, что волосы начал рвать на себе, губу до крови прокусил и чуть рёбра Олегу не сломал в своих отчаянных объятиях. Как он отпустит его? Разве сможет? Но вот никто и спрашивать не стал, просто взяли и оторвали часть души. Большую часть. Душило рыданиями, горло спазмировало. Подушка вся промокла от солёной влаги, постоянной стекающей с глаз. Заливалась в ухо, пока Сергей лежал на боку, поджав колени к животу. Олег больше не с ним. Олег теперь в армии будет. Разве это реально? Реально. Ещё как. Никогда чёртова реальность не ощущалась так тяжело. И без того серый мир, ограничившийся детским домом, стал более тусклым. Из жизни выкачали все краски, хоть как-то радовавшие глаз. Его отдушину посмели забрать. Его единственного близкого человека. Того, кто вытаскивал его из дерьма различного характера. Того, кто целовал так сладко, что ещё немного, и можно было бы впасть в гипергликемическую кому. Того, кто отдавал свою порцию гречки со сливочным маслом и сахаром, потому что ты любил есть её со сладким чаем. Того, кто укрощал твоих зверей. А что делать теперь?

***

Ответ пришел некоторое время спустя. После того, как Сергей узнал, что Олег погиб в Сирии, на помощь ему пришли наркотики. Так глупо, наверное, — глушить боль, тоску и утрату в веществах, медленно убивающих тебя самого, разрушающих твой и без того больной мозг. То, что не убивает нас, делает сильнее? Да чушь собачья. Смерть — лишь вопрос времени и насколько ты здравый молодец, чтобы отстрочить неизбежное. Тяжело было Разумовскому первые несколько… вечностей? Он терял счёт времени, учась в университете и стараясь не выйти вместо дверей в окно, тоскуя по Олегу. Даже татуировку в виде пасти волка набил на рёбрах слева. Справлялся кое-как. С головой в учёбу уходил, стараясь отвлечься. Получалось. Со стиснутыми зубами и кулаками. А потом в один миг взяла и оборвалась жизнь. Да не одна, а сразу две. Ведь как может жить один, когда второй, тот, с кем ты связан нитью судьбы, мёртв? Вот тогда и пришло озарение после первого раза вкушения ЛСД. Панической атаки не было в тот момент, просто хотелось попробовать. Положив марку на язык впервые, Сергей увидел Олега. Своего Олега. Насмешка судьбы это или благодать? Плевать. Главное — рядом. Сидя на огромном диване у себя в офисе в одной из высоток, когда на улице уже разгорались ночные огни, затмевая звёзды на небе, Разумовский снимал рубашку и, поглаживая тату зверя, клал на язык марку. Ресницы дрожали, пока глаза закатывались. Спустя время появлялся Олег. Всё такой же молодой и красивый, только глаза, как неживые — стеклянные, да лёгкая щетина. Когда видение появилось, ничего особенного не произошло. Сергей просто смотрел и иногда плакал, сжимая пальцами обивку дивана и собственную шею. Осознав, что Волков приходит, когда Сергей под кайфом, началось неизбежное, запустив круговорот Сансары. Паническая атака — марка — искусственно вызванная галлюцинация Олега — его исчезновение — рыдания. Но Разумовскому было легче, когда он знал, что в любой момент может вызвать Волкова.

***

Проснувшись среди ночи в липком поту, Сергей остервенело ударил диван кулаками по обе стороны от своего тела. Блять. Снова. Игнорируя ощущения безысходности, смерти и собственной никчёмности, ставшими такими, сука, родными, прошлёпал босыми ногами до стола. Нужно снова закинуться галлюциногеном. Дрожащими руками ища такой нужный наркотик, вдруг почувствовал призрачное касание в области лопаток. Испуганно вскрикнув, отчего и без того бешеное сердцебиение стало ещё быстрее, обернулся. Перед ним стоял он. Но как?.. Он даже не притронулся к… — Ты должен прекратить делать это. От слов призрачного Волкова Сергей пошатнулся, попятившись назад. Споткнувшись, упал. Неужели настолько сторчался, что уже словил приход без вспомогательных веществ? Но главное было то, что Олег сегодня впервые заговорил с ним, да и в принципе сделал хоть что-то. — Отпусти меня. — Что? — Отпусти меня, Сергей. — Но я… — Держишь меня. Стопоришься. Нет никакого прогресса и сдвигов в нужную сторону. — Что ты несёшь? Я без тебя сдохну! — Если и умрёшь, то наоборот из-за меня. А я бы этого не хотел, — Олег опускается, присаживаясь возле Сергея, сжавшегося на полу в комок. — Прекрати принимать эту дрянь. — Но она позволяет мне видеть тебя! — прокричал Сергей, аж вены сосуды вздулись на шее. — В этом-то и проблема. Тебе нужно перестать принимать эту ерунду, и начать уживаться с собой и своими демонами. Если не ты, то кто? Двигайся дальше. Я бы хотел помочь тебе, но не могу. Связан по рукам и ногам обстоятельствами, загнавшими под землю. — Я не хочу двигаться без тебя. — Это только для твоего же блага, — подавшись вперёд, Олег коснулся своими мертвецки холодными губами к покрытому испариной лбу Сергея. Разумовский закрыл глаза, стараясь запомнить происходящее в мельчайших деталях. Ничего не отвечая, он сидел, покачиваясь со стороны в сторону, как умалишенный, глотая беззвучно горькие слёзы. Двигаться вперёд? Как, если ты на цепях вместе со своими зверями? Ключ есть, но так страшно… Если отпустить их они перегрызут тебе глотку и глазом не моргнут. А есть ли толк переживать об этом сейчас? Маленький ржавый ключ появляется в руке. Ложится в неё удобно. И будто сам тянет к цепям, которые тают буквально на глазах. Ощетинившиеся звери в миг ложатся к ногам, поджимая хвосты и кладя голову на сложенные лапы. Олег исчезает, улыбаясь ласково скулящим животным. Значит, всё правильно. Глядя в панорамное окно, Сергей хлюпает носом, думая о том, что неплохо было бы завести маламута.

Поверь, я больше не буду зрителем, скрываясь в своей обители, до самых последних дней. Я прилечу с Юпитера, в квартиру твою в Питере.