Эфир

      В горле неприятно першит, когда Гром хлопает его по плечу и по-домашнему тепло улыбается. Все внутренности сжимаются в комок, а огненный жар распространяется по всему телу. Игорь сжимает плечо, бросает родное «До завтра, напарник» и, развернувшись, уходит прочь. Дима забывает, как дышать. Он стоит с приоткрытым ртом, жадно глотая воздух, чувствуя, как цветы наполняют его изнутри. Дубин сжимает до побеления пальцы в кулак, хмурится. Голова начинает кружиться. Покачнувшись, он направляется в сторону уборной.       Цветы привычно обжигают гортань, выходя из горла слипшейся кровавой массой. Глаза слезятся, а Дима старается убрать цветы из раковины повидавшей жизнь уборной полицейского участка. Если это увидят, его убьют. Кому нужен на службе человек, больной ханахаки? Внутренности все еще не на своем месте, а его самого слегка покачивает. Дима ополаскивает лицо холодной водой, поправляет очки и делает глубокий вдох. Пора работать.       Несмотря на то, что у Грома сегодня законный выходной, он уже успел появиться в участке, поймав с утра какого-то хулигана. Дима уверен, что Игорь скоро снова здесь появится, причем в самое ближайшее время. Словно ему больше нечем заняться, кроме как слоняться по улицам Санкт-Петербурга вместо того, чтобы отсыпаться или сходить куда-нибудь с Юлей.       Дубин одернул рубашку, нервно пробежался взглядом по столу коллег и, словив чью-то тихую усмешку у себя за спиной, уставился в пол. Дима отлично понимал, что многие ждут, когда же его нервы сдадут и он уволится отсюда, что, конечно, не входило в планы самого Димы. Поджав губы, он сел за стол и пододвинул к себе материалы очередного «не особо интересного», как выразился майор Гром, дела.       Игорь же, вопреки догадкам Димы, в участок больше не явился, поэтому Дубин, облегченно выдохнув, отправился домой. Всю дорогу, погруженный в мысли из-за попытки понять, что за несостыковка в его новом деле, парень и забыл, что ждет его дома.       Хаос. Вот то слово, которое может описать происходящее здесь.       Несмотря на присущий Дубину творческий беспорядок, обычно царивший в его квартире, сейчас было все намного хуже. Вещи, многие ставшие просто тряпками, валялись по всей квартире, чистые или грязные — это было не особо важно. На разных предметах мебели лежали листы, документы или просто поспешные наброски. Где-то стояла забытая кружка с чаем, тарелка с остатками быстрозавариваемой лапши, карандаши были в кучку свалены на комоде, но это не помешало оказаться им и в спальне, и на кухне, и в коридоре.       Но самым главным были цветы.       И кровь.       Засохшие лепестки белоснежных ромашек, испачканные каплями крови, почему-то были везде, как бы Дима ни старался это предотвратить. Ромашки смотрелись довольно странно в темной квартире, словно являлись лучиками света или вспышками яркой боли, но при этом словно это было именно их место. Они просто идеально вписывались в небольшую квартирку Дубина.       Дима не раз задумывался, почему именно ромашки.       То, что это были любимые цветы Игоря, и так было ясно. Дубину было непонятно, почему именно ромашки. Значение этих цветов ну совсем не подходило майору. Даже из множественных вариаций значений этих цветов, Дима так и не смог понять подобрать что-то более-менее подходящее Игорю. По крайней мере тому Игорю, которого он знал.       Если бы Диму спросили, почему он так на этом зациклен, то тот просто пожмет плечами, покраснеет, поправит очки и, смущенно бросив «Интересно», ретируется. Ханахаки — интересная тема, не до конца исследованная и безумно привлекательная. А Дима просто болен ею. Болен Игорем.       А возможно он просто зациклился.       Дима нехотя морщится, замечая, как в его голову снова проникают мысли о Громе, отравляя разум и тело. Из запретного плода, о котором хочется узнать больше, Игорь стал ядом, парализующим каждую клетку организма. Дубин одергивает рукава, перешагивает через рюкзак, лежащий на полу, и идет на кухню.       Чайник давно закипел, но парень продолжает гипнотизировать его взглядом. Он снова думает о нем. Интересно, а если бы Игорь был в него безответно влюблен? Он бы признался ему, когда на его руках только начали появляться бутоны васильков? Или только когда задолбался бы блевать васильками, проклиная их на чем свет стоит? Или так и не признался и просто умер? Вот так, в васильках, как Цианус, из любимой легенды Димы. Да и вообще нравятся ли ему васильки? Или он их терпеть не может? Хотя, если он любит ромашки, то значит и васильки должен. Хотя это же Игорь.       За всеми этими мыслями он и не замечает, как расчесывает руку в кровь, случайно содрав очередной бутон ромашки. Дима морщится и лезет за аптечкой. Чайник перестает противно свистеть, одежда летит на пол, а Дима срывает эти гребаные цветы со своего тела. Заклеивая пластырем последнюю ранку, Дубин задумчиво смотрит на окровавленный букет ромашек, лежащий на столе. В голове всплывает эфемерный образ улыбающегося Игоря в венке из, черт побери, чисто-белых ромашек. Господи, как же он сильно влюблен. Дима пытается отмахнуться от этого образа, но цветы уже лезут из глотки, а ему безумно хочется целовать Грома, прижиматься к нему, чувствовать его и любить, любить, любить.       Игорь Гром как чертов наркотик, о нем нельзя думать, иначе сорвешься.       Игорь Гром безумно желанен, но так далек.       Порой ему хочется послать Игоря Грома и его чертовы ромашки на все четыре стороны и спокойно жить дальше.       Но еще больше ему хочется умереть от любви к Игорю Грому и чертовых ромашек.

***

      Дима Дубин думает, что он неудачник и придурок. Причем самый неудачливый и самый последний. Когда желудок скручивает от нависшего над ним Игоря, пальцы рук и ног покалывает, щеки горят, а тело парализовано. Игорь шмыгает носом, что-то объясняя и тыча пальцем в дело. Слова пролетают мимо ушей, и Дима думает, что не против умереть прямо здесь и сейчас.       Дима чувствует себя зверем, загнанным в ловушку, жертвой, стоящей под дулом пистолета, случайным пешеходом в свете фар быстро приближающегося автомобиля. Дима ерзает, заламывает пальцы, старается подавить рвоту, проглотить рвущиеся наружу ромашки. — Игорь… — Да? — его низкий голос над самым ухом заставляет Дубина вздрогнуть, а сердце замереть. Во рту чувствуется знакомая горечь, а лепестки ромашек щекочат нёбо. — Мне, эммм… Отлить надо, — быстро бормочет парень, подскакивая на кресле и чуть не ударяясь плечом о подбородок Грома, стоящего сзади. Игорь кивает самому себе, отходя, и Дубин бросается прочь, стараясь выглядеть хоть немного нормально. Насколько это возможно.       В этот раз цветы мучают его долго, они словно и не думают заканчиваться, беспрерывным потоком извергаясь из его глотки. Слишком больно, слишком изнуряюще, слишком хорошо от оставшегося призрачного тепла Грома. Диму слегка потряхивает, когда он возвращается, перед глазами плывет, окружающие его люди и предметы теряют свои очертания. Интересно, как долго он еще протянет? Рядом с Игорем недели две, если повезет. Без Игоря еще меньше. Замкнутый круг. Дубин обреченно усмехается.       Игорь же стоит, беспечно облокотившись на стол и рассматривая его скетчбук. Он нахмурен и безумно красив. Дима забывает как дышать. Он любит Игоря. Безумно любит. Но это его скетчбук в руках майора. С рисунками самого, черт дери, майора. Дима вздрагивает, мотает головой и подбегает к майору, выхватывая свой скетчбук. — Отдай! — Дима поправляет очки, хмурится, прижимая блокнот к груди. — Ладно-ладно, я просто посмотрел, — миролюбиво поднимает руки Игорь. — Между прочим, очень красиво. — Спасибо, — едва слышно говорит парень, закусывая губу и слишком внимательно изучая пол.       Игорь хмыкает, наклоняется и подбирает выпавшую из скетчбука завядшую ромашку, задумчиво крутит в руках и, блять, улыбается. Диме кажется, что вот его конец. Умереть, смотря на улыбающегося Игоря с ромашкой в руках. Прекрасно. Парень машинально запоминает все детали: то как падает свет, какое положение принимают морщинки на лице Грома, когда тот улыбается, его глаза, смотрящие сейчас так тепло, его позу, все, все, все. Он знает, что потом все обязательно нарисует. По памяти. Рыдая на полу своей квартиры. В крови и ромашках. Проклиная майора Игоря Грома и его ромашки.       Дубин кусает губу, отводит взгляд и совсем не замечает, как Игорь прячет цветок в карман. — Так что там… По делу?

***

— Ты когда-нибудь рисовал поле с… полевыми цветами?       Они сидят на потрепанном диванчике в квартире Грома, поедая шаверму. Дима задумчиво гипнотизирует кусок отвалившегося потолка неподалеку от дивана, стараясь не отвлекаться на самого Игоря. Руки и так все в цветах, которые все лезут, лезут и лезут из-под кожи, словно не могут оставить его в покое хоть на минуту, хоть на час, хоть на день. Игорь сидит рядом, напротив без стеснения разглядывая Дубина. Причем делая это так, словно тот главный экспонат на какой-нибудь выставке. Диме не то чтобы не по себе, просто цветы. Просто ромашки. Просто Игорь. Просто рядом.       Вопрос звучит странно и неуверенно, парализуя своей внезапностью. Дима замирает, медленно дожевывая. В голове теперь почему-то звеняще пусто. И это так чертовски хорошо. Дима поправляет очки, все еще не понимая что именно привело к этому вопросу и как на него отвечать. А на задворках сознания пробегает тревога, кричащая, что Игорь возможно о чем-то догадался. Хотя это же просто вопрос. Просто вопрос от Игоря Грома. Тут ничего не бывает просто. — Ну, эм, да. А что? — он наконец поднимает взгляд на Грома, их глаза встречаются впервые за последние шестнадцать минут. И Дима тут же утопает в этом серо-голубом омуте чужих глаз. Цветы в его желудке, кажется, снова начали шевелиться. — И какие твои любимые цветы? — спрашивает Гром, откусывая кусок шавермы и все еще не отрывая взгляд от парня напротив.       Дима ерзает, смотрит в пол, прокашливается. Волнение горячей волной захлестывает парня. «Попался!» — кричит внутренний голос. — Васильки, а что? — снова повторяет вопрос Дубин, мельком поднимая взгляд на Игоря. — А мои ромашки, — просто отвечает Игорь, откладывая шавуху в сторону. Он потирает руки, тоже прочищает горло и так внимательно смотрит словно все, все, все знает. — Но я думаю, ты уже догадался.       Действительно все.       Дима пораженно замирает на месте. Что тот успел узнать? И как? Просто увидел тот цветок и решил поделиться? Нет, вряд ли. Увидел руки? Увидел, как Дубина рвет ромашками? И если да, то что теперь будет? В голове прокручивается миллион сценариев, миллион дальнейших развитий событий.       Гром на удивление осторожен и аккуратен. Он придвигается ближе, забирает шаверму из рук Димы, закатывает рукав его толстовки и смотрит на россыпь ромашек на бледной коже Дубина. Диме кажется, что он сейчас задохнется. Ромашками. И он даже не знает от чего. От невзаимной любви, близости Грома или ужаса, парализовавшего его.       А Игорь просто целует ранку, откуда прорвалась одна из многочисленных ромашек. На удивление нежно и чувствительно. Дима задыхается, мелко трясется, кровь наполняет рот, горечь щиплет язык, ромашки неприятно щекочат десны. — А у меня это были бы васильки…       Дима умирает на этом самом диване в руках Игоря и, кажется, воскресает вновь.