Пернатый

      Меня привели к дому дяди Айгера в возрасте десяти лет. Кажется, я сильно расстроился в тот день, хотя знал, что так будет лучше, что он научит меня быть настоящей птицей и будет заботиться обо мне не хуже мамы, а даже лучше — так она говорила. Потому что мамы и папы до позднего вечера нет дома, они много работают. А дядя живёт на берегу, чинит лодки и корабли в своей мастерской, и будет брать меня с собой на рыбалку. Когда мама рассказывала всё это мне, я был рад и очень хотел поскорее попасть к нему. Но в первый же день, когда она оставила меня и пошла прочь от дома, я не выдержал и расплакался. Дядя ворчал на меня, его строгость и холодность пугали ещё больше. Это теперь я понимаю, что тогда он говорил со мной со всей своей возможной добротой. Но в тот момент мне хотелось убежать от него и догнать маму.       В первую ночь мне никак не спалось, наплакался за день и больше не мог, но мне было слишком грустно. Вспоминал всё, что знал о дяде, и почему-то пришёл к выводу, что он не очень хороший человек. До этого я видел его всего несколько раз на праздниках. Он никогда не улыбался и отличался от других родственников и друзей. Правда, у нас было много странных родственников. Но дядя Айгер в особенности. У него были абсолютно белые волосы, зачёсанные назад, из них немного торчали перья, тонкие белые брови всегда низко хмурились, а глаза были чёрные и острые, как иглы. Длинный нос крючком, кожа смуглая и шершавая, в отметинах и шрамах, это от превращений, а ещё он был тощий и всегда ходил в белой одежде. От родителей я слышал, что у него жёсткая позиция то ли в семейной политике, то ли в чём-то подобном. Что он резкий принципиальный человек, с которым бесполезно спорить.       Меня отдали дяде, потому что у меня начали прорезаться перья. Это случалось и просто так время от времени, и когда я сильно волновался, а ещё когда я ранился. Поэтому я перестал ходить в школу, но должен был учиться, в том числе контролировать свои способности. Из ближайших родственников птицей был только дядя Айгер, потому я и оказался у него. Дядину жёсткую позицию я ощутил на себе на второй же день. Он поставил передо мной тарелку овсянки, которую я ненавидел, а сам сел напротив и принялся листать мои учебники. Дверь в дом была открыта, и вокруг нас в тесной кухне-столовой колыхались все занавески. Меня это напрягало, когда я смотрел в тарелку, казалось, будто весь дом вокруг ходит ходуном. К тому же сквозняк был очень холодный, и я постоянно мёрз. Но дядину жёсткую позицию нельзя было изменить ни просьбами, ни нытьём, ни спорами. Пролистав учебники, он сказал, что это бесполезный хлам, и в тот же день мы пошли в город за новыми книжками.       Каждый день он задавал мне прочитать одну тему или главу из каждой книги, и с утра мы начинали дискуссию. Я привык отвечать в школе чётко о том, что прочитал и запомнил, но дядя требовал от меня анализа, выводов и своего мнения. Мне было тяжело, ничего не мог придумать, его это злило, но он сохранял спокойствие и продолжал задавать свои сложные вопросы. Мне нравилось слушать его, когда мы покачивались в лодке от самого рассвета, он объяснял мне все эти сложности, рассуждал своим сухим твёрдым голосом, а острые чёрные глаза его следили за синими волнами и пляшущим на них поплавком.       А потом он заставлял меня пытаться превратиться. Но у меня ничего не выходило, как он ни старался объяснить, показать, заставить. У меня захватывало дух, когда он обращался, взметая вокруг серый песок, в огромного белого альбатроса и, ударив меня воздухом, взмывал в пронзительно синюю холодную Балтийскую высь. Я знал, что ни за что не сумею так же, просто чувствовал. Может быть, потому что у меня не было жёсткой позиции, я всегда был слишком мягким. Когда приходила мама, дядя ужасно злился и кричал на неё за то, что она меня испортила, что детей нельзя любить и тем более доводить до такого состояния. Мама тоже пыталась кричать на него, несколько раз порывалась забрать меня, но я отвечал, что всё в порядке, и дядя меня не обижает. Долгое время я надеялся, что смогу превратиться и полететь, а для этого нужна была жёсткая позиция, которой меня мог научить только дядя. При нём из меня действительно лезло больше перьев, на руках появились длинные и жёсткие, такие же белые, как у него, почти что маховые. Руки ломило и выкручивало, они хотели стать крыльями. Часто по ночам я корчился от боли на своей твёрдой постели, потом с трудом поднимался на рассвете, чтобы плыть удить рыбу, и не мог ничего ответить на его вопросы, потому что хотел только спать.       В одно такое утро, когда мне было уже тринадцать лет, дядя Айгер снова начал терзать меня философией, но я сразу ответил, что ничего не прочёл вчера, так как очень устал от всего — а это подъём в раннюю рань, полдня рыбалки, домашние дела, работа в мастерской и попытки превращения, после которых у меня ужасно всё болело, и я почти не спал. Он долго раздражённо отчитывал меня, а я его почти не слышал, закрывались глаза, утомлённые яркими бликами солнца на воде, голова просто отключалась. Я посмотрел на него, когда он повысил голос и сказал, что ему надоело быть нянькой, и хватит с меня полумер, в тринадцать лет обращаются уже даже грязнокровки, он и сам обратился ровно в свой тринадцатый день рождения. Если со мной не работают тренировки и убеждения, придётся перейти к жёстким мерам. И он схватил меня за руку, а потом за шкирку, и рванул из лодки прямо в воду. Я взмахнул руками и приготовился плыть к берегу. Но он меня не выбросил, он прижал меня к краю лодки, не давая пошевелиться и достать голову из воды. Мне казалось, прошла вечность, я выпустил пузырями весь воздух, перед глазами пошли тёмные круги, вот-вот вдохну, вода попадёт в лёгкие, и…       И тогда-то я вспомнил, что должен превратиться. Взмахнул руками, ощутил, как вырываются перья, выламываются суставы, я размахивал ими, бился и рвался, наглотался воды и орал в воду, лёгкие жгло огнём, а потом на меня навалилась слабость. Не знаю, потерял ли я сознание на миг-другой, но дядя достал меня и бросил на дно лодки. И в его глазах не было ни заботы, ни волнения, ни страха за меня, ничего, кроме презрения. Тогда уж я подумал, что хватит с меня, и я всё расскажу маме, когда она придёт. Правда, приходила она теперь редко. У неё появились двойняшки. А когда мама пришла, дядя Айгер всё рассказал ей сам. Я стоял и глазел на них с раскрытым ртом. Они снова ругались, крича во всё горло, и мама даже ударила его. Потом заплакала, обняла меня и попросила стараться получше и не злить дядю, ведь в остальном мне здесь живётся хорошо, а в городе нужно образование и работа, и тяжело будет со всеми этими перьями. Я и сам это отлично понимал в тринадцать лет.       Позже было ещё много чего, хорошего и плохого, как бывает у всех в жизни. Из хорошего были дни, когда дяде Айгеру платили за ремонт, и мы отправлялись за покупками. И он даже позволял мне купить, что захочу, для собственного удовольствия. Так у нас появился магнитофон и разные диски. Но чаще я покупал сладости и какие-нибудь интересные книжки, которые дядя считал глупыми и бесполезными. Ещё было хорошо, когда на дядю нападало кулинарное вдохновение, и он готовил что-нибудь вроде творожно-банановых блинчиков с ягодами и шоколадным соусом, или хрустящие сливочные гренки с сосисками и моим любимым апельсиновым соком. Но в основном мы ели рыбу, овсянку и рис. А самые мои любимые моменты — когда дядя напивался в баре со своими знакомыми, мы возвращались домой, долго сидели на крыльце, задумчиво глядя на звёздное небо над морем, а потом я ложился в кровать, дядя приходил и рассказывал мне всякие истории о нашем роде. Я ведь почти ничего не знал о нём, потому что мама не унаследовала дара и жила со своей матерью, а дядя Айгер жил с отцом, который тоже был птицей и учил его всему.       — Как твоя фамилия, Карл? — спрашивал он меня каждый раз.       — Моя фамилия Лимарк, — отвечал я и тут же, зная всё наперёд, добавлял: — Но я знаю, что должна быть другая. Твоя.       — Не моя, нет, — он качал головой, садился на пол, опираясь спиной на мою кровать. — Я ведь грязнокровка. Моя мать не имела никакого отношения к роду. И даже отец был Рейгеном только на три четверти. Его мать, твоя прабабушка, была чистокровной, а вот отец уже носил фамилию Рейгенгартен. Потому что его мать, тоже будучи чистокровной, вышла замуж за человека по фамилии Гартен, но не смогла отречься от имени своего рода, только приняла приставку к фамилии. Так-то к нам и пристало это грязноватое Рейгенгартен.       — А по-моему красиво, — говорил я. — Дождливый сад…       — Какой там сад, — сердился он. — Где ты здесь видел сад? Мы дети дождя, дети бури! Наши родственники и предки — северные буревестники. Когда-то, ты знаешь, на мир обрушился Великий Потоп. О нём помнят практически все религии. Наши предки смогли уцелеть на крохотном острове, и остались там, среди океана. Многие из них пытались выбраться и уплыть. Вышло у них или нет — неизвестно, во всяком случае ни один не вернулся за остальными. И всё же они пытались, до последнего, оставшегося на острове. А он приручал птиц. В те древние времена это были совсем другие птицы, не те, что сейчас, а много больше и умнее, практически разумные. И человек якобы приручил птицу. Да так приручил, что они полюбили друг друга. Увы, птица была не настолько велика, чтобы отнести человека на своих крыльях к материку. Но ему очень не хотелось пропадать зря, и чтобы зря пропала их любовь. Не спрашивай меня, как это произошло…       Тут я обычно тихо смеялся, а он злился.       — …у птицы родился первый Рейген. Было это во время бурь и дождей, потому человек так и назвал ребёнка — Дождь. На самом деле в этом есть смысл, дождевая вода подобна птицам — она летает и по небу, и живёт на земле. Так было и с тем ребёнком. Он научился превращаться в птицу. Отец рассказывал ему о большой земле, лежащей где-то там, за огромной водой, и ребёнку хватило желания, силы воли и духа, чтобы обратиться, научиться у матери летать и покинуть тот остров, а затем продолжить наш род здесь, на большой земле.       Не знаю почему, у меня эта история каждый раз вызывала трепетный восторг и гордость, хоть я и был бездарным грязнокровкой, в то время чувствовал себя тем самым ребёнком, первым, Дождём, который смог, научился летать, а значит смогу и я… Но у меня всё так же ничего не получалось. Из плохого за эти три года было ужесточение попыток и пыток. Дядя заставлял меня калечить себя, но у меня тогда весь настрой спадал и перья тут же осыпались. Тогда он пытался подвергать меня опасности, и бил, и резал, и выбрасывал в море далеко от берега. Ничего не помогало.       В конце концов случилось то самое. Дядя сказал, что это уж наверняка должно сработать, потому что работает со всеми Рейгенами, унаследовавшими птиц. Он велел мне крепко держаться за него и превратился. Я обвил руками его оперённую шею, прижался поплотнее, обхватил ногами выше хвоста, надеясь не помешать ему управлять полётом. И мы взмыли ввысь. У меня захватило дух, даже перья полезли из рук, но я сдержал это, потому что ещё не время, да и я всё равно бы не обратился. Вверху было холодно, воздух хотел меня сорвать и бросить в море, но я держался изо всех сил. Я уже догадался, что мы летим на остров. Может быть, на тот самый, где родился первый Дождь. Может, там у меня проснётся память предков, и я наконец смогу превратиться. Но дядя Айгер знал, что никакая память мне не поможет. И летели мы туда не просто так.       Мы опустились на песок, поросший жёсткой травой, он обратился в человека и как-то особенно посмотрел на меня. С жалостью. Я почему-то сразу испугался, как пугает всё неизвестное, а такого взгляда я у него раньше не видел. Он что-то задумал. Не дожидаясь новых пыток, я попытался обратиться, руки противно хрустнули, рванулись из самого нутра перья, ноги подогнулись, и больше ничего. На большее я был не способен. Остров казался довольно большим, но я видел его дальний край, в общем, бежать было некуда. Я бы в любом случае никуда от него не делся.       — Я помогу тебе, — сказал он, и голос был ещё суше, чем обычно. — Разденься.       — Зачем?       — Так надо. Это действенный способ. Надеюсь, он того стоит. Я… в тебя верю.       Мне всё это ужасно не нравилось, но я сделал, как он велел. Холодный морской ветер обдавал тело, и я дрожал от холода, неловкости и страха, совсем не грело яркое солнце. Он подошёл, положил руку мне на плечо и задумчиво рассматривал моё лицо. Потом развернул спиной к себе. Обвил горячими руками и прижал к себе. Я содрогнулся и попытался вырваться, он не пустил. Дальше мне было больно, стыдно, страшно и дико, мне казалось, что я схожу с ума, мне казалось, что после этого он бросит меня на этом чёртовом острове или убьёт. Это было ужасно больно.       — Так надо, — повторял он. — Терпи или обратись.       Перья рвались из меня, все кости, казалось, выворачивались и ломались, я задыхался в рыданиях и пытался вырваться, я хотел только освободиться и улететь, и забыть это невыносимое чувство, эту пульсирующую боль и его внутри себя. Я плохо помню, как всё закончилось, приходить в себя начал лежащим в куче собственных перьев, мне всё ещё было ужасно больно и хотелось плакать. Но я не плакал. Мне пришло в голову, что я будто падший ангел. Лежал и воображал это себе, хотя было обидно, что я так и не смог получить свои крылья. Даже ценой такого кошмара они мне не дались. Мне не хотелось возвращаться на большую землю. Мне хотелось остаться там и умереть. Я не Дождь, и никогда не смогу долететь до неё сам. И совсем не хочу видеть дядю. Мне казалось, я просто не вынесу его присутствия, и если он заберёт меня, — а я был уверен, что этого не случится, — я буду сопротивляться, а потом сбегу. Может быть, даже утоплюсь в море.       Солнце припекало в спину, равнодушные волны плескались вокруг этого пустого островка. Должно быть, это всё-таки не тот остров. На том острове люди смогли прожить какое-то время, он должен быть больше, с деревьями и пресной водой. Но это было так давно, может, к теперешнему моменту от него остался этот мелкий необитаемый клочок. В общем, к тому времени, как дядя прилетел за мной, я успел всё переосмыслить, смириться, искупаться в море, смывая с себя этот дрянной день, ужасно проголодался, устал и больше всего на свете хотел воды. Он снова смотрел на меня с жалостью и даже коротко извинился. Я представлял, как такому человеку трудно извиняться перед таким как я, и простил его. В конце концов, он как мог пытался мне помочь. И так я прощал его каждый следующий раз. Слишком хотел стать птицей.       Сейчас я болтаюсь в старом кресле-качалке, которое недавно раздобыл по дешёвке в лавке перекупщика, и смотрю на бушующее море. Начинается шторм, волны поднимаются высоко, темнеет небо. Воздух пахнет водой, грозой. У меня после всех этих воспоминаний тоже какой-то шторм в душе. Хочется чаю, но я жду дядю. Он отправился собирать сети и лодки перед бурей, а мне велел закрыть все окна и ставни и прибрать в доме всё, что стоит на полу, если вдруг море надумает выйти из берегов. Так и сказал — «море надумает». Как можно не любить такого человека? Он же сказочник, да ещё какой, и даже из меня всё это время пытается сделать сказку, хотя по-моему со мной давно всё ясно. Почему я не любил его всё это время? То есть, конечно, ясно, почему. Но я отчего-то вдруг соскучился по нему за эти полдня, и мне ужасно хотелось снова его увидеть. Спокойные чёрные глаза, они только кажутся злыми. Белоснежные волосы. Строгий голос и жёсткие сильные руки. Мне хотелось посмотреть на него по-другому после того, как я промотал у себя в голове все эти события, как бы взглянув на них со стороны.       Ударил ветер, меня пробрал озноб, я поджал ноги и потеплее закутался в плед. Дядя всё не возвращался. Я думал о том, что мне хочется назвать его по имени. Просто по имени, как равного, я уже достаточно взрослый. Начался дождь, и мне пришлось уйти в дом вместе с креслом. Пока я возился и прибирался, посыпался ещё и град, звонко тарабаня по крыше, и наконец я услышал, как хлопнула дверь ангара. Мне стало так волнительно, застучало сердце. Я понимал, что все эти мысли даром не пройдут, и я сейчас что-нибудь выкину. Открылась дверь, он вошёл, тут же на ходу сбрасывая промокшую рубашку, стряхнул воду с белых волос. Я встал навстречу и застыл прямо перед ним. Сердце стучало как сумасшедшее, мысли потерялись. Никогда раньше не обращал внимания, какое у него красивое тело.       — Карл? — одёрнул он меня.       — Айгер… — всё-таки произнёс я, как же непривычно это было.       — Что с тобой?       — Тебе не холодно? — ляпнул я первое, что пришло в голову. Я часто задавал ему этот вопрос, потому что он всегда ходил в лёгкой одежде, а я всегда ужасно мёрз.       — Нет. — Коротко ответил дядя, хмуро глядя на меня.       — А мне холодно.       Какое-то время он пристально смотрел мне в глаза, и я снова почувствовал себя испуганным ребёнком, всё-таки у него очень пронзительный взгляд. И я опустил глаза и готов был уже бежать поскорее в свою комнату, но он вдруг шагнул ко мне и поцеловал. Он никогда до этого меня не целовал, это было такое странное ощущение, такое мягкое, нежное и откровенное, что меня пробрало, по телу разбежались мурашки. Я не знал, как и что нужно делать, но мне так приятно было это прикосновение губ, и я обнимал его, прижимался всем телом. Он тоже обнял меня, крепко и жёстко, как обычно, сжал рукой волосы, оттягивая назад мою голову, вынуждая открыть рот и запуская внутрь язык. У меня уже всё кружилось, я забывал дышать и терялся в ощущениях, разливающихся по телу горячими волнами. Мне хотелось отвечать ему, как-то выразить свои сильные чувства, но я стеснялся и не знал, что делать. Всё, что я мог, это отдаваться ему во всех движениях и прижиматься теснее, проводя руками по шрамам и следам от превращений на его спине.       В этот раз всё было по-другому. Я понимал, что он не требует от меня превращения, потому что в доме превращаться нельзя. А ещё почему-то подумал, что нельзя просто так это делать, он же мой дядя, и мужчина, и всё такое… Но остановиться было невозможно. Он подхватил меня на руки и через пару мгновений я уже лежал под ним на постели и умирал от возбуждения. Никогда ещё не было, чтобы так сильно. Это даже пугало, потому что я понимал — дело в нём. Я так хочу его, что не могу контролировать себя, забываю дышать и выпускаю перья. Но перья теперь не нужны, чёрт с ними, я уже хорошо умею их контролировать, даже мог бы жить среди людей. Но мне не нужны люди, мне нужен только он. Так страстно и порочно целующий мою шею и грудь, и ниже…       Когда он вошёл в меня, я понял, что у меня никогда никого не будет ближе, чем он. Сколько раз это повторялось до этого, в какие-то моменты у меня мелькала мысль, что в этом есть что-то приятное, но обычно это были только боль, страх и стыд, и неудачные попытки превращений. Сейчас тоже была первая напряжённая боль, довольно сильная, у меня перехватывало дыхание, трудно было расслабиться. Но благодаря возбуждению и перекрывающим всё чувствам я это спокойно перенёс, дальше само собой пошло легче, я отвлёкся на поцелуи, на общий ритм, на то, какой разливался по телу жар, даже мыслям в голове было жарко. Из нас обоих рвались перья, мы сдерживали это, хотя было не до того.       В какой-то момент руки Айгера стали крыльями, он расправил их, белые, чтобы удержаться надо мной, и я увидел в нём ангела. Меня так это поразило, что я невольно заплакал. Он вернул рукам форму и сбросил перья, склонился ко мне, обнял и что-то тихо заговорил на ухо. Никогда он не говорил со мной так ласково, я даже вообразить себе не мог, что он может, это точно был какой-то ангельский шёпот. Я обнял его и прижался так крепко, что он практически не мог двигаться. Это ему не понравилось, он легко со своей силой разомкнул мои руки, перехватил их за запястья и вжал в кровать, нависая надо мной с грозным чёрным взглядом, которого я всегда боялся. Нет, всё же он больше похож на демона…       Толчки всё сильнее и резче, это уже удары, прямо изнутри, куда-то в самую суть, мне казалось, что у меня распадаются все суставы и кости. Это было больно, утомительно, но приятно, потому что это было по любви, в общем порыве страсти, мы оба были захвачены ею и как будто стали другими. В какой-то момент я едва не обратился, когда он сжал зубы на моём горле, какой-то страх пронёсся в сознании, это птица боялась хищника. Но я, конечно же, не обратился. И в целом хватило меня ненадолго, взлетев на невообразимую вершину, я с головокружением рухнул в горячую пропасть, едва не потеряв сознание. Заметив, что я кончил и выдохся, дядя мимолётно усмехнулся, если мне это не показалось, мягко поцеловал меня и сказал такое привычное и ненавистное мне слово:       — Терпи.       Мне действительно было уже не до того и ничего больше не хотелось, но я так устал и был доволен, что не противился. Послушно лежал, обнимая его руками и дрожащими ногами, пока он не закончил, наполнив меня жаром, от чего я снова ощутил волну возбуждения, но она быстро схлынула. У меня просто кончились силы. Мы так и остались лежать в обнимку на моей кровати. Проявился окружающий мир — шум дождя и ветра, атакующих изо всех сил наш дом, грохот волн неподалёку. В комнате как всегда холодно. Я пытаюсь прижаться ещё теснее к его разгорячённому телу, местами покрытому перьями. Он наклоняется через меня и находит на полу одеяло, укутывает нас. Мне кажется, что это лучший момент в моей жизни. Не взирая на некоторые неприятные ощущения, особенно боль и сыплющиеся перья, колющиеся везде при малейшем движении, но так уютно, спокойно и радостно мне не было, наверно, никогда в жизни. Я был абсолютно счастлив рядом с ним, больше ничего в мире меня не волновало.       Перед тем, как уснуть, я успел подумать, что в наших отношениях до этого момента чего-то не доставало. Не хватало чего-то, чтобы быть счастливыми. Как бы дядя ни отрицал все лишние чувства вроде любви, он был одиноким, и временами это мучило его. Глядя на него, я тоже отделил себя от мира и практически не прикасался к нему. Иногда ко мне подходили дети на берегу, но я отвечал им холодно и отказывался от игр. Теперь мне улыбались девушки, но я старался этого не замечать. Мне хватало философских бесед с дядей или болтовни с рыбаками в клубе, после этого вообще так устаёшь от людей, что радуешься одинокой жизни в маленьком доме на берегу. Почему мы жили вдвоём, но были такими одинокими? Конечно, всё из-за его принципов. И я не без гордости подумал, что наконец-то смог сломать их.       Проснувшись, я обнаружил, что один в доме. Буря закончилась, в доме было сухо. Я вымылся, убрал перья. Всё пытался понять, любовь ли это, очень хотелось пойти спросить у дяди. Но он учил задавать правильные вопросы. Чтобы понять, любовь это или нет, надо знать, что же такое любовь. А я этого не знаю и не уверен, что правильно всё понимаю. Это вообще странно, учитывая то, что он мой дядя. Это вызывает у меня невероятный стыд с одной стороны, а с другой ощущение какой-то общей тайны, нарушенного запрета, и я кусаю губы и радуюсь неизвестно чему, разглядывая в зеркало следы его жёсткой любви на своей шее. Вот только с чего ему любить меня? Сколько раз он повторял, что нельзя любить детей. Правда, я давно не ребёнок. Ну, не так уж и давно. И для него всё равно, наверное, ребёнок. Не могу сказать, что он любил меня в повседневной жизни, скорее я его раздражал. Так почему же теперь… В тот момент он увидел, что я понял. Вот только я понял про себя, а не про него. Можно ли считать это взаимной любовью?       И снова — что такое любовь? Секс? Нет. Это было и раньше, только для иной цели. И было не слишком приятно. Но он несколько раз говорил, что я привыкну, и мне понравится. Мне хотелось, чтобы он прикасался ко мне, и вдруг стала приятной его жёсткость и грубость, и действительно понравилось. Может, дело только в теле? Говорят же, что любовь это всего-навсего химия, а души и не существует. Но существует разум. Люблю ли я его не только физически, но и морально? Конечно. Я его просто обожаю. Слушать его, смотреть, работать вместе, рыбачить, мне интересно с ним всегда и везде, важно знать, что думает. Значит, я его люблю? А он меня? Верно ли я всё расцениваю? Ведь так и не освоил философию. Лучше спросить.       Я натянул шорты и старый растянутый свитер и помчался к ангару. Дядя ковырялся в моторе чьей-то лодки, не обратил на меня внимания.       — Айгер, — окликнул я.       — М?       — Что такое любовь?       — Бесполезный чемодан, — отозвался он.       — Что? — удивился я.       — Если жизнь — это долгая поездка, то любовь в ней — лишний бесполезный чемодан, который приходится тащить какое-то время, но потом всё равно бросить.       Я задумался. Поначалу мне хотелось отрицать, спорить, потому что его характеристика была скорее негативная, а я чувствовал что-то явно хорошее. Но исходя из большинства прочитанных книг и услышанных в баре разговоров он был действительно прав. Может, это поначалу кажется, что всё прекрасно и хорошо, и это красивая и нужная штука, а потом всё привыкнется, пройдёт и станет лишним чемоданом. Но ведь может и не стать! Лишний этот чемодан, только если он неправильный и неподходящий, и в нём не хватает действительно важных и нужных вещей. А мне с дядей всего хватает, он — вся моя жизнь. Разве что я для него, наверное, просто обуза. Недаром же он так ответил. Значит так и думает обо мне. Это было больно и горько осознавать.       — Ты меня любишь? — всё-таки прямо спросил я.       А он взял и промолчал. Я долго ждал, пока он не попросил подать ему коробку с гайками, а когда подал, обиделся и ушёл. Побрёл по мокрому холодному берегу. Волны были ещё беспокойные и шумные после вчерашнего шторма. Тёмное море под сизым небом, глупые толстые чайки, которые уже практически не боялись меня, потому что я их частенько кормил. Не знаю, с чего я так расстроился, зная характер Айгера, можно было предположить такое. Если бы и любил, ни за что не сказал бы, это же против его дурацких принципов. А ещё он ненавидел враньё и считал его злой стороной человеческого разума. Помню, как-то я сказал ему, что природа тоже врёт, есть же на крыльях бабочек глаза, чтобы пугать хищников. Тогда он чуть ли ни раз в жизни похвалил меня за наблюдательность и даже будто бы улыбнулся.       Так может, он не сказал «нет», потому что не хотел мне врать, и это молчание можно расценивать, как «да»? Либо он просто не знал, что мне ответить. Да и какое это имеет значение? Я знаю, что люблю его сейчас, что бы там ни было потом. И мне одновременно больно и хорошо от этого. Я обернулся и посмотрел на наш дом, светлый и маленький, вокруг него колыхалась высокая сухая песчаная трава. Что было бы со мной, если бы меня не привели к нему? Иногда мне хотелось нормальной обычной жизни, как у всех, как у моих младших братьев и сестёр, которых я не знал и не видел. Но желание стать птицей всегда преобладало. Знали бы вы, что такое полёт! Они снились мне иногда, вольные, холодные, быстрые и высокие, на своих собственных крыльях. Но я уже смирился, что никогда не смогу. Может быть, меня всё-таки зря отдали дяде. Не было бы этих бесполезных терзаний. Несколько раз я жалел об этом, но не теперь. В конце концов, всё происходит так, как должно быть. Я должен был попытаться, не мог бы спокойно с этим жить. Солнце показалось среди тучи и высветило наш дом ярким пятном на сером песке и тёмной роще позади. Я остановился и долго смотрел на него то ли в полной растерянности, то ли просто в спокойствии. Хорошо это или плохо? Здесь должна была родиться птица, но родилась любовь.