Тот еще извращенец

      Семья у них, конечно, очень странная: вечно на работе, вечно в делах, в заботах… Ой, оговорочка вышла — не заботы, а озабоченные. Да, оба они те еще озабоченные. Но Какаши, понятно, в большей степени.              Сакура с удовольствием отдает пальму первенства в вопросах секса своему горячо любимому муженьку. Какаши вообще уже прилично так пожил на свете — опыта поднабрал. Не то чтобы она хотела остаться вдовой… совсем бы не хотела. Даже представлять страшно…              — Только не говори, что думаешь о моей смерти, — Хатаке появляется со спины совершенно неожиданно, грабастая её в свои душащие, пылкие объятия, и Сакура пугливо озирается, понимая, что попалась.              Разница в возрасте их совсем не волнует. Наверное. Зато их отношения — одна из самых обсуждаемых тем в деревне.              — О чем я и думаю, так это о моих новых тапках, которые изгадил Паккун! — Сакура отшучивается, но мужчина всё равно предусмотрительно делает десять шагов назад.              Сакура бьет на раз. Кому, как не Хатаке Какаши, известно об этой коварной и темной стороне своей жены.              — …и вообще, мы вдвоем живем или втроем?!              «О не-ет».Какаши громко и тяжело вздыхает: у Сакуры явно намечается истерика. Продолжительная и весьма буйная, да такая, что его первого же снесет ударной волной. А Паккун, знатный хитрожоп и главный виновник, переждет бурю где-нибудь в холодильнике — может, даже избежит наказания.              — Вдвоем, — соглашается, не решаясь лезть на рожон.              — Ты меня бросаешь?              «Паккун, ты не вовремя!» — Какаши одним только взглядом показывает желающему поговорить нинкену сидеть на жопе ровно, иначе задницы будут болеть уже у них обоих.              — Это я вас сейчас брошу! В вас! Этим протухшим тапком!              Ну, вот они и дошли до настоящей угрозы. Если честно, Какаши всерьез беспокоится за свою безопасность, потому что он примерно так осознаёт площадь ладоней миссис Хатаке. И сейчас этой ладошкой кому-то очень сильно влетит…              — Прости-прости! — фирменный жест — поднятие рук и своеобразная «сдача в плен», — и им с Паккуном позволяют свалить на кухню. Ну, Паккуну позволяют, потому что он великий подлиза — знает, собака, что его подушечки до сих пор имеют какую-то неоспоримую и совсем непонятную ценность для Сакуры.              Нинкен с гордо поднятой головой, хвостом и всеми гениталиями (Какаши в этот момент стыдливо прикрывает глаза рукой, не желая видеть это грехопадение) шествует до своей миски, ну а Хатаке остаётся в гостиной, чтобы принять весь удар на себя. Правда, Сакура злиться долго не умеет — смущенно бурчит извинения и немного несмело заползает пальцами в его волосы, взъерошивая домашнюю «прическу».              Какаши легко «покупается» на эту ласку и даже усаживается на диван рядом с потеплевшей и внезапно подобревшей Сакурой. Через минутку, правда, всё же наглеет, приваливаясь на мягкое женское плечико. Сакура словно подушка — только вот ей это, кажется, не особо нравится. Но она всё равно продолжает сидеть тихонечко и неслышно. Боится потревожить его? Мило…              Какаши устраивается поудобнее и, убаюканный, погружается в приятную дрёму, когда Сакура врубает телевизор. Еще бы колонки к делу подключила, и его бы пришлось везти в больницу на скорой с больными ушами.              Просыпался Хатаке уже под фальшивые стоны известной ему порноактрисы. Ну, у него просто широкий кругозор, и вообще, она ему не знакома!              Краем глаза он уже видит, как кое-кто вперивает в него подозрительный взгляд. Смешная — неужели Сакура думала, что он зачитывался «романами» Джирайи и при этом не смотрел обычное порно? Даже жаль разбивать её наивные мечты…              И вообще, почему Сакура не переключает ночной канал? У них, между прочим, еще восемь часов вечера. Время детское.              Переставая сверлить его своим серьезным взглядом, миссис Хатаке с интересом переключается на похабное действо, происходящее на экране. Мужчина только глазами хлопает, чувствуя, как внутри поднимается неприятная волна возмущения и собственной досады.              Может, она в первый раз увидела подобное? Да ну нет! Какаши фыркает: что он, Сакуру, что ли, не знает? Да она всё такая же любопытная, сующая свой нос куда ни попадя, девчонка!              Но всё равно ужасно обидно: чего это на него, такого развязного и домашнего, внимания не обращают? Игнорируют его присутствие, предпочитая пялиться в стонущий экран. Да он никогда в жизни больше не будет смотреть это дурацкое порно, лишь бы Сакура выключила уже эту взрослую «передачу»!              К его безграничному счастью, Сакуре наконец-таки надоедает творящееся в телевизоре безумие, и она с громким вздохом (а вот этого делать было не надо) отлипает от экрана. Какаши уже счастливо представляет, как они сейчас улягутся на этом мягком диванчике и забудут обо всем, как и страшном, кошмарном сне, но… видимо, он слишком на многое понадеялся, когда размышлял об их ближайшем прекрасном будущем: Сакура отнюдь не собиралась удовлетворять фантазии своего законного мужа.              Глядя на замечтавшегося Какаши, она еле сдерживается от распирающего её смеха: так умилительно выпрашивать «косточку» может только Хатаке. Ну что за ребячество…              Сакура, впрочем, потакать мужу не собирается (пусть и очень хочется). Перехочется — им обоим. И вообще, завтра у них серьезнейшая встреча с делегацией из Суны. Высыпаться надо, а не дурака в постели валять — причем, в прямом смысле.              Фыркая, она нарочито демонстративно берет в руки первую попавшуюся книжку, погружаясь в чтение с головой и совершенно не замечая ревнивого взгляда Хатаке.              Какаши до того обижается, что в чрезмерно эмоциональном порыве доказать этой потенциальной игнорщице важность своего присутствия в её жизни даже переходит некоторые границы: обнаглев окончательно (Какаши знает, Какаши кается), он совершенно бесцеремонно хватает занятую теперь уже чтением Сакуру за… грудь. И не просто хватает, а мнет, довольный произведенным эффектом — миссис Хатаке, шокированная и дезориентированная, тут же переключает свое драгоценное внимание на его жадную руку. И вот тут-то Какаши наконец понимает собственную оплошность — Сакуру лучше не злить. Он ведь сам говорил об этом Паккуну, а тот взял да нассал в её тапки, наплевав на горячие заверения Какаши о силе кулаков разъяренной миссис Хатаке.              А ведь Какаши так обожал эти тапочки! Паккун, сам того не осознавая, обломал их с Сакурой ближайший секс. Этому… псу не искупить вины до конца дней своих. И его не оправдает даже тот факт, что он не знал о таком страшном понятии, как футфетишизм.              Только если Паккун компенсировал свое возможное наказание мягенькими подушечками, то Какаши не имел таких… привилегий.              — Руки. Убрал.              У Сакуры голос — ледяной. Можно подумать, это и не она ночами прижимается своей грудью к его губам, не она — конечно, нет! — трется о его подрагивающие от возбуждения пальцы, не она стонет в кулак, когда он обводит языком нежные, чувствительные ареолы…              В реальность его возвращает щелбан Сакуры — кстати, довольно ощутимый и болячий. Если останется синя-як…              Какаши хмыкает тихонечко. «Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним».              Он извиняюще улыбается, но выходит скорее хищный оскал. А Сакура поджимает губы, отворачиваясь.              У Какаши вообще внезапно пробуждается какое-то странное извращенное желание подгадить непроницаемо-безразличной миссис Хатаке, которая ко всему прочему еще и книгой прикрывается, будто они и не семья вовсе. Может, поэтому мужчина прячет руки под столик, как раз стоящий перед диваном, и, ухмыляясь своему коварному плану, делает несколько характерных движений-передёргиваний.              Всё — Сакура буквально вцепляется в него своим пронзительным, волнующим его взглядом, и Какаши с затаенным удовольствием подмечает, как расширяются её зрачки.              — Руки на стол, Хатаке! — Сакура прищуривается, явно не доверяя своему хитрецу-мужу: с такой подозрительно-одухотворенной лыбой надо в Корне сидеть, а не дома.              — А я что? А я ничего. За собой смотри, Сакура-ча-ан.              Какаши понимает, что успел выбесить её буквально одним этим «Сакура-ча-ан». А сама Сакура между тем чувствует, ощущает, как безбожно краснеют её щеки, покрываются пятнами, выдавая её со всеми потрохами.              Это Хатаке таким образом намекает на её неприкрытое возбуждение и смешанную с этим нервозность?              Какаши словно возвращает ей пережитые недавно эмоции — смотрит пристально, чуть ли не насмехаясь. Его искренний, живой смех застревает в морщинках в уголках глаз, и Сакура любуется. «Тот еще извращенец», — говорит её взгляд из-под розовых некрашеных ресниц.              Какаши не любуется. Какаши — не может вдохнуть, и сказать что-нибудь легкое и беззаботное тоже не может, потому что… да потому! Просто миссис Хатаке тоже знатная извращенка — да еще побольше него будет! Она ведь даже не скрывает затвердевших, торчащих сосков — вернее, её майка не скрывает.              Ой, всё! Какаши теряет терпение, самообладание, контроль — что там еще можно терять? — и с долгожданным ощущением правильности происходящего валит раскрасневшуюся Хатаке Сакуру прямо на диван.              Сакура мягкая. Подушки — тоже. Непонятно, в чем вообще Какаши утопает: в захлестнувшей всё его естество щемящей нежности или же в обивке дивана. Думается, что первое.              Сакуре тоже так кажется — вон как глаза вытаращила от осознания неотвратимости ситуации. Дуре-еха. Смотрит на него настороженно, но в ту же секунду вдруг расслабляется, раскидывая руки в разные стороны, подобно морской звезде. Нет, звезде в немигающем ночном небе — потому что Хатаке Сакура освещает мир его самых необузданных и безудержных фантазий, и Какаши горит-горит, чувствуя, как вспыхивает — но не гаснет. Не тлеет, в глубине своей потаенной, темной-темной души понимая, что Сакура и сама полыхает внутри — только тепло, с улыбкой на ищущих и требовательных губах.              Глядя на нее, такую яркую и чувственную, Хатаке не может сдержать ответной улыбки, мстительно высовывая язык и предвкушая скорую «расправу»:              — Руки можно назад, Са-ку-ра.