Плацебо

      — Чёрт! Рябой уёбок!       Хидан извернулся и махнул рукой в сторону, пытаясь оттолкнуть от себя парня, прижавшего его к полу.       Обито поморщился, лишь в последнюю секунду увернувшись от кулака, пронесшегося в миллиметрах от его лица. Перехватил руку под локтем, дёрнул до щелчка в суставе и заломил. Пальцами зарылся в серебристые волосы и с силой толкнул ниже. Заставляя щекой вжаться в грязные половые доски. Недовольно выругаться. Содрогнуться всем телом от повторившегося толчка.       — Тоби, сучёныш…       Когда Хидан первый раз увидел, что именно прячет Тоби под своей глупой рыжей маской — он сплюнул на землю. Он всегда представлял себе, что под истертым куском деревяшки кто-то без отпечатка разума на лице, с раскосыми глазами, возможно несколько крупными для парня губами, складывающимися в трубочку вслед за очередной идиотской шуткой.       Но под маской пряталось что-то совсем иное, и хоть Хидан никогда не страдал приступами ссыкливости, он с трудом поборол в себе желание отступить на шаг назад. Подальше от этих мертвых, матовых глаз и глубоких уродливых рытвин, сминающих добрую половину безучастного на первый взгляд лица.       Они трахались.       И если бы Хидан мог назвать это действо каким-либо другим, более грубым словом — он бы назвал. То, что происходило между ними стабильно пару раз в месяц, едва ли можно было охарактеризовать просто словом «секс».       Но он никогда и не требовал нежности к своему телу. Никогда не искал этой нежности в ком-то другом. Его жизнь была про боль, он сам был про боль. И Тоби был про боль. Но скорее про какую-то отстраненную, незнакомую Хидану, едва ли физическую.       Они всегда были спина к груди, но ему и не нужно было видеть лица напротив, чтобы понимать, что Тоби в такие моменты мыслями с кем-то другим. Каждый раз, когда он со звонким шлепком впечатывался в него. Каждый раз, когда пальцами впивался в содрогающееся хрипами и стонами горло.       Каждый раз, когда с тихим рыком до хруста выворачивал плечи, когда, схватив за волосы, с размаху лицом ударял о ближайшую твердую поверхность, когда заезжал кулаком по ребрам так, что перед глазами на мгновение темнело.       Каждый раз Хидан понимал, что нельзя так сильно ненавидеть практически незнакомца. Нельзя.       Нельзя зажимать чужой рот ладонью, заставляя задыхаться от грубых толчков и быстрого темпа. Надрывно шептать на ухо, как сильно ненавидит.       Ненавидит, ненавидит, ненавидит.       Приказывать заткнуться. Зубами клацать возле мочки и угрожать свернуть шею за каждое слетевшее с языка слово.       Тоби не любил, когда Хидан говорил. Терпеть не мог видеть его лицо. И переставал жмуриться, лишь когда вновь и вновь подрагивающими пальцами зарывался во встрепанные серебристые волосы.       Казалось, он ненавидел его волосы больше всего на этом белом свете — собирал в кулак и сжимал с такой силой, что на покрытой шрамами руке проступали жилы. Выходил и резко толкался обратно. До неясных вспышек перед глазами и липкого, горячего чувства внизу живота. До осознания, что бессмертие, возможно, единственная причина, почему Хидан до сих пор стоит на подрагивающих коленях, а не лежит в луже собственных кровавых слюней.       И временами он действительно задумывался, что разделить эту боль — его боль, боль Тоби — было бы высшим удовольствием, наилучшим актом выражения своей любви к Джашину.

***

      Луны не было. Темнота таким плотным саваном заволокла деревню, что даже неяркий свет из полуночных окон жался ближе к стенам зданий. Хидан, мысленно прокляв и самого себя, и собственное любопытство, едва слышимо перескочил с ветки на землю и подобрался ближе к такому же темному, как и всё вокруг, окну.       Тоби, казалось, уже целую вечность возвышался черным силуэтом над чьим-то подрагивающим во сне телом. Словно сторожил беспокойный сон человека, чьи тонкие пальцы то и дело до белых костяшек цеплялись за край кровати, чьи встрепанные волосы даже в ночи отливали серебром. И лишь небольшой кунай, зажатый у ночного гостя в кулаке, хоть сколько-то прояснял ситуацию.       Хидан придвинулся ближе к стеклу, прищурился, внимательно наблюдая. Пытаясь даже так, пусть и через стекло, но хоть на мгновение ощутить то истинное чувство, что пряталось за рыжей маской, за матовыми глазами, за тихими признаниями в ненависти.       И только через несколько долгих минут Тоби наконец дрогнул. Он приподнял руку с кунаем, и человек, лежащий перед ним, словно почувствовав это, тут же болезненно скривился, задышал быстрее, судорожнее, его губы, скрытые под тканевой маской, зашевелились, а весь он, даже ноги подобрав под себя, точно сжался в комочек.       К горлу подкатило неясное возбуждение. Вспомнились пальцы, путающиеся в его волосах. Пальцы, давящие на кадык, грубо толкающиеся в рот, вдоль ряда ровных зубов и глубже. Пальцы, сжимающие член у основания пока из глаз не брызнут слёзы, пока мышцы живота и ног не сведет судорогой. Пальцы…       Нежно убирающие с лица прилипшие ко лбу светлые пряди.       Легко проходящиеся по линии скулы.       Аккуратно стирающие соскользнувшую из уголка глаза слезинку.       Тоби судорожно отдёрнул руку от чужого лица, осел на колени и уперся подбородком в кровать, словно верный пёс, ждущий пробуждения хозяина — замер в сантиметрах, так что наверняка мог почувствовать чужое дыхание на собственном лице. Его губы зашевелились.       И больше всего на свете Хидан хотел бы слышать, о чём он спрашивает.       Хотел бы знать, почему его матовые глаза так блестят, почему его изуродованное темными шрамами и ненавистью лицо такое светлое, такое молодое.       И что за боль на самом деле прячется под очередной глупой маской.