средь шумного бала

Эрвин несколько раз оглядывает себя в зеркале, поправляет волосы, приглаживает растрепавшуюся бровь, вспоминая далёкое детство, заставившее его возненавидеть эти густые брови. Он поправляет воротник, затягивает боло с мерцающим зелёным камнем и выпрямляется, улыбнувшись отражению. На него оттуда смотрит мужчина с холодными голубыми глазами, ровным пробором блондинистых волос на правую сторону, чёткими, немного грубоватыми чертами лица, и в целом видом широким, схожим с каким-нибудь медведем. Такого мужчину хотелось держать рядом, прятаться в его огромных руках, зная, что он — военный, способный постоять за других. Но Эрвин был лишён возлюбленного человека. Его первая любовь закончилась пребыванием на чужой свадьбе, наблюдением за чужими подрастающими детьми и поблёскивающими камнями кольца на чужой ладошке, которую он когда-то обещал себе не отпускать, а теперь не мог и коснуться её, не опорочив чужого имени. Тогда влюблённость как рукой сняло — от неё остался лишь неприятный осадок, с каждым годом растворяющийся в случайных связях, долгих танцах на балах, в сражениях, пьянках с офицерами, в чужом смехе, в чужих глазах, которые забываются на следующее утро. Смит забыл, как любить, забыл, что в целом значит влюбиться. Он живёт для страны, живёт для короля, для аристократии, пихающей деньги в его карманы. Он думает не сердцем, а мозгом, забитым тактикой, виной за чужие смерти, чужими обвинениями. Эрвин Смит живёт, но в глазах его жизни нет. В его действиях нет жизни — лишь слаженные идеальные действия, отработанные годами. В конце концов, в свой тридцать девятый год он мужчина одинокий, безжизненный, без чёткого смысла в своём существовании. — Командор, ваша повозка ожидает вас внизу, — дверь приоткрылась, а оттуда показался адъютант. Его лицо, обделённое всякими эмоциями, выглядело как-то сухо. Эрвин с трудом вспомнил его имя, молча кивнув и жестом руки провожая его из кабинета. Дверь закрылась, оставляя мужчину в гордом одиночестве. Он в последний раз взглянул на себя в зеркало, поправляя пальто, цвета темнее его подвески и с аккуратной небольшой вышивкой герба их отряда — крыльев свободы. Правда, свободы он так и не ощутил. Повозка с ожидающим на ней кучером и запряжённой двойкой тёмных лошадей терпеливо стояла у входа в имение мистера Смита. Мужчина вышел, прямой походкой доходя до дверцы, которую тут же ему открыли. Он шагнул внутрь, устроился удобнее, сразу переводя взгляд на небольшое окошко и отгибая плотную шторку в сторону. Ночь медленно опускалась на холодный Лондон, омрачая его, делая более величественнее, но при этом таким убогим. Глубоко вздохнув, Эрвин сел удобнее, в напряжении согнувшись, пока никто не видит. Иногда хотелось позволить себе обычной мужской несобранности. Надоедало быть идеальным английским джентльменом. Хотелось разбоя, неаккуратности. Хотелось забыть, кем являешься. Громить всё и вся, не думая о последствиях. В конце концов — терять нечего. Эрвин на секунду ужаснулся столь странным мыслям. И о чём он смеет думать, выезжая в город, в светлое общество? Он снова сел ровно, подмечая, что их повозка уже приближается к большому зданию театра, в главном зале которого и состоится мероприятие. Сегодня обязательно стоит держать лицо попроще — соберётся вся лондонская знать, а такое упустить было бы до ужаса неправильно. Стоит пригласить чью-то дочь на танец. Добиться хорошего спонсирования, а все негативные эмоции уже сбросить в своём кабинете, в который раз оставляя вмятину на бедном потрёпанном столе. Дверца открылась, и Смит вышел, подкинув кучеру парочку золотых и медленной походкой бредя к зданию. Он позволил взгляду разметаться меж чужих карет, оглядывая выходящих из них дам в разного рода платьях: одни в пышных — уже статные и богатые женщины, другие в лёгких, тоненьких, будто сорочках — ещё совсем молодые, неопытные. Эрвин улыбнулся уголками губ, пропуская вперёд парочку хихикающих девушек и заходя за ними следом. Его вид, действительно выглядящий грозно, явно должен был пугать таких. В целом, они и боялись — смотрели недоверчиво, но при этом взгляд был оценивающим. Женщинам нравятся высокие, широкие и настолько слаженные мужчины. Уже пройдясь по помещению и в целом привыкнув к здешней обстановке, Эрвин ловко подхватил бокал шампанского с подноса прислуги, сделав небольшой глоток. Ему не нравились такие лёгкие напитки. Хотелось выпить крепкого сидра или, может быть, пригубить хорошего коньяка. Но приходилось обходиться этими золотыми пузыриками в красивых бокалах, чтобы позже не творить глупостей. А уж от алкоголя многое могло пойти не по плану: взять в пример то, что Эрвин многие эмоции скрывал глубоко внутри себя, не позволяя остальным увидеть то, что скрывалось в нём. А скрывались там истинные бесы, желающие лишь правосудия, истинной справедливости, мести. Не даром его называли дьяволом. Он стоял на горе трупов, скрывая это милой улыбкой и чёткими движениями. Он не заметил, как ввязался с кем-то в разговор. Он казался ему тягуче-медленным, надоедливым, потому что всегда было одно и то же — они машут перед лицом своим мешочком денег, резко убирают подальше, а потом дают оттуда пять процентов с самой что ни на есть натянутой улыбочкой. Так, конечно, много денег не наберёшь, но Эрвин же не попрошайка, хотя так он себя и чувствовал на таких мероприятиях. Он скучающе окинул помещение взглядом, вслушиваясь в начинающуюся композицию. Это был полонез, в этот раз открывающий бал. В такие моменты нужно было обязательно найти себе партнёршу и увести её в бездумное хождение по залу. Он выбрал какую-то девчушку, чьи рыжие локоны аккуратно струились по закрытым плечам. Ладонь приятно вписалась на её стройную талию, словно там и должна быть, но Эрвин даже и взгляда не опустил на её лицо. Лишь стройно вышагивал средь других, уверенно ведя за собой смущённую девушку. А хотелось до боли сжать в руках бокал шампанского и разом опустошить, чтобы хотя бы немного дало в голову. Балы его выводят из себя. Наконец бал начался во всей красе. Композиции ставились одна за другой, время шло медленно, и уже на третьем танце Эрвин заскучал. Искать себе партнёршу он даже не стал. Ту девушку у него неожиданно увели — да и чёрт с ней. А других кандидатур он искать не стал. Сегодня хотелось уехать одному. Опустошив второй бокал шампанского, он отклонился от очередного разговора, наконец получив то, что должен был. Можно найти ещё кого-нибудь, но тело само тянуло его к выходу. Он лишь в последний раз окинул взглядом зал, пока не зацепился за одну фигуру, чем-то выделяющуюся средь других…

Средь шумного бала, случайно, В тревоге мирской суеты, Тебя я увидел, но тайна Твои покрывала черты…

Смит медленно выдохнул, когда серые глаза этой удивительной дамы встретились с его. Он не видел более никого — лишь этот заинтересованный взгляд сквозь толпу зевак. И, чёрт возьми, он захотел прямо сейчас утянуть её в танец, позабыть обо всём на свете. Сердце в груди затрепетало. И он двинулся вперёд, чуть ускорив свой обычно медленный и аккуратный шаг. Она терпеливо стояла, и её таинственная улыбка, привлекающая его, казалась сейчас самым важным явлением в мире. — Добрый вечер, — сбивчивым тоном прошептал он, когда вытянулся перед ней. Он был выше точно на голову. Пришлось чуть склониться, чтобы она смогла расслышать его и хорошенько рассмотреть. А она всё не отводила глаз, и скрывалась в них, помимо привычной для таких глаз холодности, всё та же таинственность. Эрвину её черты казались знакомыми настолько, что он начал верить, что уже любил их раньше, — вы танцуете? — Танцую, — она издала смешок, вздёрнув тонкую бровь. Смит понял, что в данный момент, именно сейчас, в эту чудесную ночь, он действительно влюбился. Он влюбился в эти надменные черты, мягкую усмешку, сокрытую печаль и неуверенность в глазах. В её бледную кожу, стройное тело с небольшим декольте. Её невысокий рост не уродовал её. Она выглядела изумительно в своём простом, но при этом элегантном платье, подчёркивающем её аккуратные черты. Открытые девственные плечи, так и манящие к себе, чтобы их коснулись губами, будто блестели в свете свечей, — а вы приглашаете? — Если вы согласны. Девушка лишь кивнула. Эрвин заострил внимание на её короткой стрижке, что выглядело очень смело. И это его не смущало. Чёрт, она вся выглядела такой смелой, смущённой лишь от такой обстановки. Он бы сражался с такой бок о бок, дарил бы ей тысячи поцелуев, крепко держа в объятьях и не отдавая этому миру. Он был спрятал её от чужих глаз, потому что в неё слишком легко влюбиться. Он испытывает это сейчас, и ему не хочется, чтобы кто-то иной почувствовал то же. Эрвин повёл её к остальным танцующим, собираясь увести эту девушку в самый лучший в её жизни вальс. Он чувствует себя как в подростковые годы. Ладонью он мягко сжимает её талию, а другую прячет за спину, по-джентельменски. Её ладонь ложится на его плечо — пришлось склониться, оказавшись ближе к её обрамлённому тенями лицу. Как же хотелось разгадать эту большую загадку. Они кружатся средь остальных, не позволяя прервать зрительный контакт. Эрвин понимает, что утопает в этих серых глазах, влюбляясь до беспамятства, сходя по ней с ума. Он всё ещё не знал её имени, но когда он пытался хотя бы заговорить с ней — язык предательски прижимался к нёбу. Она легко подстраивалась под его ритм. Казалось, ещё немного, и она сама поведёт его по этому залу, а в конце нагло склонит к самому полу и так крепко зацелует его, что он забудет кем был, кем является, но будет знать, кем обязательно станет. Любовь дымкой окружила его. — Позвольте узнать ваше имя, — пробормотал он, особо резко развернув их. Она издала судорожный вздох, заставивший внутри всё затрепетать, — извините мою резкость, иногда я совсем забываю, какое хрупкое создание держу в руках. — Поверьте, командор, я не хрупкое создание, — она посмела отвести глаза, изучая окружающую их толпу, — звать меня Райвель, с ударением на «е». Будьте любезны не коверкать это имя. — Вы иностранка? — Я родилась в Англии, но мои корни идут из Франции, — она скучающе окинула других танцующим взглядом и снова вернула серые омуты к его глазам, не сдержав тихого смешка, — это должно объяснить мой небольшой рост — так вы подумали? — Вы сводите меня с ума своей проницательностью, — Эрвин чувствовал себя впервые настолько одушевлённым. Хотелось танцевать не вальс, а какую-нибудь заводную польку, а то и мазурку, а может даже их комбинацию. Он действительно начал сходить с ума. Внутри него горел огонь, он не мог более и думать о другом. — Кажется, я просто свожу вас с ума. Вы не представились, — она остановилась раньше него, точно в конец музыки. Эрвин был уверен, что даже не заметил бы окончания танца. Он увлёкся этими чертами. Было в них что-то отличающееся от остальных присутствующих дам, — хотя, вам и не нужно. Я многое слышала о вас. И цель вашего визита я знаю. Мне интересны идеи вашего отряда, так что вы можете рассчитывать на моё спонсирование, — Райвель резко отстранилась, и всё, что осталось от неё у Эрвина — это лёгкое тепло на плече и шлейф её духов, запечатавшихся в памяти надолго. — Позвольте узнать вашу фамилию, мисс? — он дёрнулся ей вслед, боясь, что она так и не ответит и скроется во мраке ночи. Он должен был знать больше. Он хочет вновь увидеть её, испытать всё это заново. — Аккерман, — бросила она и, не дав ему одуматься, мгновенно скрылась в толпе, позже и вовсе исчезая из зала. Сердце больно ухнуло вниз, когда Эрвин понял, что позволил ей так просто уйти. Он не многое слышал об этом роде, но знал, что они довольно приближены к королю, а это радовало ту сторону Смита, которая первоначально сюда заявилась за деньгами. Но, с другой стороны, как же внутри всё горело! Он желал выпить чего-то холодного. Голос охрип от накатывающего возбуждения. Ноги хотели нести его за ней, лишь бы успеть схватить за эту маленькую ладошку, притянуть к себе и зажать в больших объятьях! — Нет, не могу, — прошептал мужчина сам себе и прорвался сквозь толпу на улицу. Он увидел её, заходящей в свою карету, — ах, мисс! Мисс Аккерман! — он не сдержал крика, рванув к ней. Она обернулась, удивлённо глядя на него. В её взгляде, напуганном, удивлённом, заинтересованном, он снова утопал, снова влюблялся, хотя куда сильнее. Он быстро дошёл до неё, следя за тем, как она кивает прислуге, — позвольте мне узнать вас ближе. — Вам это не понравится, мистер Смит, — прошептала она, и голос её, от чего-то охрипший, сбившийся, казался ему теперь особенно холодным, но таким притягательным. Черти внутри него разжигали страстное пламя. Он горел в нём и хотел, чтобы и она горела с ним, — вам не понравится, когда я сброшу свою маску. Но раз вам так угодно… Её пальцы коснулись его щеки. Одной ногой она всё стояла на ступеньке, её рука цеплялась за ручку дверцы, а эти пальцы, облачённые в белую перчатку, позволили себе наглость в виде такого смелого касания к его лицу. Эрвин подался навстречу прикосновению, но рука тут же исчезла. — Приезжайте, как будете свободны, в моё родовое поместье, — пробормотала она неуверенно тихо, закусив внутреннюю сторону щеки. В её глазах плескалась таинственная печаль, — познакомлю вас с семьёй и… мной. Но, будьте уверены, вам это не понравится, командор. Вы разочаруетесь, а значит не стоит тешить себя надеждами. И она уехала. Он долго смотрел вслед её кареты, пока сам не побрёл к своей.

…В часы одинокие ночи Люблю я, усталый, прилечь — Я вижу печальные очи, Я слышу веселую речь; И грустно я так засыпаю, И в грезах неведомых сплю… Люблю ли тебя — я не знаю, Но кажется мне, что люблю!

Эрвин ловко спрыгнул со своей лошади, передавая её слуге. Он предупредил Аккерманов о своём приезде кратким письмом. Ответа он не получил, но понимал, что его ждут в любое время. Она ждёт его в любое время. Его встретила девушка, похожая на ту, что танцевала с ним в ту ночь. Но она была выше, женственнее и с волосами до плеч. Они были такими же, цвета вороного крыла, да и глаза её не отличались. Они явно были родными сёстрами, иного и быть не могло. — Рады вашему приезду, мистер Смит, — она чуть склонилась в приветствии, пропуская его во внутренний дворик, — вас уже ждут. Он… она сказала, что будет ждать у конюшни. Там она обычно занимается фехтованием. Внутри всё перевернулось. Фехтованием? И от того ли её касания... да и вид в целом был таким подтянутым? Это только сильнее раззадорило его. Как много она могла скрыть за тем образом? Эрвин кивнул, бредя туда, куда ему указала девушка. Когда наконец дошёл, он увидел её в огромной белой рубахе, узких брюках, обтягивающих крепкие бёдра и ягодицы. Она стояла спиной, но по росту и стрижке он сразу догадался, что это она. — Райвель? — пробормотал он, неловко поправив своё пальто. На улице, к слову, погода стояла не самая лучшая — ветер был сильный, но девушке, видимо, было плевать. Она обернулась, и тогда Эрвин кое-что наконец понял. Точнее, не кое-что, он многое понял. Понял, что не зря ему казалось странным слышать это имя. Он знал эту семью, знал её членов. И в ней, конечно же, никогда не было людей с таким именем. Перед ним во всей красе стоял Леви Аккерман, сжав в руке шпагу. Он засунул руку в карман, полностью поворачиваясь к нему и вскинув бровь также, как делал это в ту ночь. Ровно два года назад он смотрел, как этого парня пинками толкают в камеру на несколько суток — хулиганит много. Вот отчего черты казались ему знакомыми. — А-а, мистер Смит, — протянул он, приняв протянутое слугой полотенце и утирая пот со лба, — неужто вспомнили наконец? Эрвин шагнул к нему, не сдержав порыва вскинуть свои густые брови. И действительно. Это был именно он. Богатый мальчишка, два года назад распивающий с ним чай и рассказывающий свою недолгую историю о том, как попал в камеру. Эрвина уже тогда что-то зацепило в нём. Теперь же, смотря на те черты, в которые он теперь был безоговорочно влюблён, оглядывая это мокрое тело в лёгкой рубахе, позволяя себе обратить взгляд на в целом приятные формы, он понял, что влюбился намного раньше. Ещё тогда, когда Леви, наглея, поругал его за не так заваренный чай и сделал его сам. — Вспомнил, мистер Аккерман, — он издал смешок, заглядывая в серые глаза, — и ради чего вы устроили этот маскарад? — Хотел привлечь ваше внимание. Думал сделать это давненько, но всё не решался. Чтобы вы знали — корсеты ужасны. Я забыл как дышать. А вы больно резко танцуете. Что чай заваривать, что танцевать — всё видно человека войны. Уж позвольте вас научить наконец, командор, иначе я не смогу согласиться во второй раз. — Вы так уверены, что нам доведётся снова станцевать вместе? Леви не ответил на вопрос, загадочно дёрнув уголками губ. Конечно, они оба хорошо знали ответ на этот вопрос. Так или иначе, если не на балу — они всё равно станцуют вновь, прячась во мраке комнаты и распивая чай, собственноручно заваренный Леви.