Он признал это...

Антон любил Иру, чувствовал в ней родственную душу. Она легко вошла в его мир, скрасила черно-белые страницы жизни и сгладила углы. Стала его счастьем. А потом ушла. Умерла. Ее не спасли. Бились долго. Больше двадцати часов. Она сначала не сдавалась, но резко, будто кто-то выключил, забирая душу из тела, перестала сопротивляться. Будто и не держит ее никто, будто и нет у них нерожденного ребенка, ждущего своего часа в утробе. Хирург выходит из операционной тихо, лицо его хмуро, отрешенно, он и не здесь словно, думает о чем-то постороннем. И словно ему все равно. — Вы муж? — Доктор дожидается кивка. — Мозг вашей жены, к сожалению… И не нужно дальше слушать. Её нет. Ушла. Умерла. Оставила в одиночестве. Антона трясут за плечо. Видимо, отключился на мгновенье. —Антон Андреевич. Вы меня слышите? Соберитесь. Ребенок. Мы откачали его. Вы нужны ему. И это самые главные слова, которые он услышал за эти сутки. Ребенок. Их ребенок. Ребенок, ради которого нужно жить дальше и улыбаться ему. Ребенок, за которого Ира отдала свою жизнь. К врачу подбегает медсестра. — Доктор! Пациент из 506. Внезапная остановка сердца. Они вдвоем убегают, и Антон зачем-то идет за ними. Он видит их, спасателей в белых халатах, видит их напряженные лица, тщательно скрытую панику в глазах. Им тоже страшно, страшно каждый раз, когда умирает пациент, когда они не знают, что делать. Они не супергерои, но почему-то взваливают на себя слишком много. Или это люди спихивают все на них? Доктор выходит из палаты, снимает перчатки, маску, стирает пот на щеке. Но Антону почему-то кажется, что это слеза. — Антон Андреевич? Я думал, вы должны быть возле другой двери. Антон не находится с ответом. — Антон Андреевич, я понимаю, что это кощунственно, но ваша жена подписала согласие на пересадку ее органов после смерти. Вы не собираетесь этому препятствовать? Ее мозг умер, но сердце еще бьется. В договоре прописано, что в этом случае ее органы могут быть отданы нуждающимся. Антон Андреевич, этот парень. Ему нужно новое сердце. Мы уже все подготовили, но все же должны спросить вас. Вы согласны спасти этого человека? Антон посмотрел через большое стекло в палату. Парень был немного старше его, может, даже одногодка. Он был таким бледным, замученным, слабо дышал, а трубки будто высасывали из него жизнь по капле. Они с Ирой говорили об этом. Она долго его уговаривала. Надо помогать людям и все такое. Только вот смотреть на то, как кто-то другой живет с ее сердцем или почками, печенью, мучительно. Почему этот человек еще жив, а она, его прекрасная Ира, нет? Он смотрит еще раз: на прикрытые тяжелыми веками глаза, на меловую кожу, на синие венки, выступающие на руках, на впалые щеки, на почти белые волосы и тату на предплечье, кого-то он жутко напоминает. Но у этого парня была жизнь до больницы. Он тоже радовался, любил, грустил, мечтал и ярко улыбался солнцу по утрам, а, может, был угрюм, не весел и всегда зол. Но он жил и никогда не думал, что его судьбу решит лишь одно слово «Антона Андреевича». Что-то в Шастуне заворочалось, заскреблось, заскрежетало. Хоть так, но его чудесная Ира должна жить. Будь она всего лишь чьей-то маленькой частичкой. — Да, я согласен. Спасайте его. *** Антон смотрит на ребенка у себя на руках. Такой крохотный и беззащитный, маленькие ручки тянутся к нему, просят чего-то. Дитя спокойно, не плачет, смотрит умными, голубовато-зелеными глазами и будто все понимает. И про маму, и про папу, и про чужого дядю, который сейчас вытаскивает еще бьющееся сердце из одной груди и аккуратно устраивает его в другой. Ребенка забирают, чтобы покормить. А Антон думает, что это девочка и нужно подобрать ей имя. Ира запретила даже думать, чтобы назвать дочку ее именем, потому что, видите ли, она не великий спаситель мира и таких почестей не заслужила. Но ей очень нравилось имя «Оксана». Одно время Антон очень настаивал на «Лили». Но Ира тогда сказала: — Милый, тебе не кажется, что если назвать ее так, то это наложит отпечаток на жизнь и судьбу. Может, стоит по думать над этим чуточку дольше? Шастун согласился, она открыла ему глаза и мягко намекнула, что это повлияет на них всех. Она была действительно умной. Умнее его самого. *** Антон не плачет. Не плачет ни в тот день, ни через полгода. Он старается управляться со всем. И с Оксаной, и с домом. Мириться с ее иногда очень капризным характером и метанием еды по всей кухне. Ему тяжело. Раз в неделю приходят Дима с Катей, забирают Окси и дают ему время отдохнуть, порефлеклировать и запить все свои переживания и чувства алкоголем, вдоволь накуриться и протрезветь. Они считают, что ему это действительно нужно — иногда себя отпускать. Но в один из таких дней все идет не так. Антон успевает напиться, берет в руки сигарету, и на этом все заканчивается: в дверь звонят. Попов на пороге очень шокирует, прямо-таки в ступор вводит. — Я, наверное, дверью ошибся, — констатирует он и хмурится, смотря то на листок в руке, то на Антона перед собой. — Попов, — выдыхает Шастун и неожиданно улыбается. Вот кого напоминал ему тот парень. Смешной парадокс: сердце недавней любви в груди очень давнишней и застарелой, но тоже любви. Ира спасла его, вытащила из омута самобичевания, в который его вверг этот чертовски красивый засранец. Как же смешно, что Ира спасла их обоих. — Если пришел поговорить о сердце, то ты по адресу. Попов чуть наклоняет голову, рассматривая за его спиной детскую коляску и кучу игрушек. — Проходи, — Антон пропускает его внутрь, доводит до кухни и угощает чаем. Зелёный с долькой лимона и с мёдом. Антон все прекрасно помнит. Ему стыдно, что когда-то он забывал про день рождения Иры, но всегда помнил про этот гребанный чай. — Я не помешал? — Арсений греет вечно холодные руки о кружку и не знает куда деть глаза. — Нет, что ты. Попов мельком осматривает пустые бутылки в углу гостиной и хмурится, его серые зенки так и прожигают там дырку. Вдруг они полыхают чем-то золотистым, и Гарри зажмуривается, чтобы не видеть в них отблеск его милой Иры, потому что эта чертова змеюка вдруг говорит, легко улыбаясь: — Ты ведь очень сильно ее любишь, да? — нет в этом голосе ни ехидства, ни насмешки, всего лишь грусть Шастун не знает зачем, но все равно спрашивает. — Почему ты ушел тогда? Арс машинально прижимает руку к груди, будто ждет, что сердце вырвется, и он не сможет его удержать. — Я должен был жениться на Тине, чтобы вступить в наследство после смерти отца, — глаза медленно прикрываются. — Деньги… Это так важно? Попов почесывает покрасневшее ухо, отводя глаза. Лжет. — Да, самое важное, — и зачем-то потом упоминает: — я развелся через месяц. Антон молчит о том, что ждал больше года. Теперь промолчит и всегда будет молчать, потому что у него есть дочь от женщины, сердце которой в груди этого человека. Нет и не было в его душе сомнений, только всегда есть место для этого нерасторопного кретина, угол, что пустует почти четыре года. Их руки на секунду сплетаются, просто находят друг друга. А потом звонок в дверь. За ней печальная Катя с Оксаной на руках. Она жутко тараторит: — Шаст, прости, я не должна была приходить раньше завтрашнего дня, но у нас форс-мажор. Нас с Димой срочно сплавляют в командировку, а Темур и Ангелина в гостях у моих с прошлой недели. Шастун мягко улыбается, забирая спящую дочь. — Не оправдывайся, я сам виноват, что вот так сбрасываю ее на вас. Спасибо, что посидела с ней. Они еще о чем-то говорят, но быстро прощаются. Попов думает, что ему стоило бы уйти, но он почему-то остается. То ли его останавливают замученные глаза, то ли вялая улыбка, то ли бешено колотящиеся сердце в груди. И бьется оно в два раза быстрее, потому что его собственное всегда билось с такой же скоростью лишь при упоминании Антона. Их сплетенные пальцы — это неловкое касание, длившееся всего секунды, — заставляют вспомнить все то, что он так старательно забывал долгие четыре года. Я же знаю, что ты все еще меня любишь. Потому что я тоже люблю тебя. Антон возвращается, держа девочку на руках. Что-то светлое и мягкое разрастается в груди и заполняет его целиком. Пучок волос торчит в разные стороны, ярко-зеленые глаза приоткрываются, являя миру ангелочка. Арсений видит ее в первый раз, но уже любит. Потому что она похожа на Антона, потому что она похожа на него. Попов, словно завороженный, встает и идет вперед, протягивает руку и касается щеки Оксаны. Девочка, недолго думая, хватает один его палец обеими ручками и улыбается. — Ма… ма? Антон в ступоре стирает с левой щеки Арса горячую слезу. А Арсений прижимает ребенка к себе и не понимает, откуда рождается в нем та буря, что сейчас не хочет стихать. Это чувство чужого сердца, которое находит неподдельный отклик в душе. Отклик на ребенка любимого человека. Отклик на ребенка, склеившего их разбитые сердца и собравшего по кусочкам души. — Ты что-то чувствуешь? Антон не знает, куда деть руки, поэтому просто кладет на талию Арса, чуть-чуть приобнимая. Он, наконец, чувствует себя целым, впервые за полгода. Впервые за четыре года. Он, наконец, чувствует всех важных людей рядом с собой.