Coquelicots.

      Черное небо покрылось разводами облаков, превращаясь в кашу, в противное серое месиво. Душная атмосфера, смог вьется где-то на уровне пятнадцатых этажей, и люди, там проживающие, вынуждены вдыхать его постоянно, ощущая запах, схожий с запахом пепла. Нет. Меняй.       Холодные капли дождя, они серые. Асфальт, тоже серый. Проезжающие мимо автомобили. Кирпичная кладка домов. Рамы окон. Куртки прохожих. Серого так много, он навевает ужасную тоску и желание удавиться у себя в комнате, лишь бы не ощущать такой безысходности просто от того, что снег, начавший таять неравномерно, тоже серый. Словно бы другие цвета вообще исчезли. Меняй.       Тонкой и вязкой струйкой кровь бежит из носа, из уголка губ, из распоротых в очередном приступе запястий, предплечий до локтя. Она во рту ощущается как что-то кислое, с металлическим приступом. От нее очень сильно тошнит. Кажется, что яркий красный заполнил собой все пространство вокруг, от него уже нет никакого спасения, только смириться. В очередной раз смириться. Меняй, меняй!       Белые хлопья падают на такую же белую от малокровия кожу. Тают, растекаются капельками, но все еще белые. Как и цветы в горшке, как фарфор чашки, как шерсть пробегающего мимо самоеда. Как прокисшее в холодильнике молоко. Как шторы на кухне. Как радужка его глаз. Все не то, не то! Меняй!       Черный.       Теперь это единственный цвет, который он видит. Изо дня в день. Черной стала бесконечная боль и редкая радость, черными стали удушающие слезы и внезапные просветы, внезапное желание жить. Потемнело абсолютно все, словно бы кто выключил во всем мире свет, или натянул на его лицо шоры. Или плотную-плотную повязку.       Наверняка его очки, бесполезные и необходимые лишь для сокрытия недуга, тоже черные.       Руки уже почти ничего не чувствуют, но юноша из последних сил ищет по дому свои письма. Те, которые писал ей с таким трепетом, но которые, в конечном итоге, остались даже не прочитанными. Которые он схоронил под грудой резких набросков, сделанных еще в своем уме, дабы никто и никогда не узнал о виновнице его скоропостижной гибели. Пальцами ощупывает бумагу, может, в надежде ощутить продавленную поверхность, где писал слова горячей любви. Той любви, когда всего себя кладешь к ногам. Когда смерть - не самое страшное, намного страшнее быть отвергнутым святым образом. Он цепляет стул, который не видит, и падает. Тело уже не поднимается.       Светлые волосы, лежащие на ее плечах.       Хрупкие запястья, которые можно было двумя пальцами обхватить.       Ее ладонь в его руке, такая крохотная.       Летящий подол юбки.       Его венок на ее голове.       Букет маков в руках. Он не помнит ее лица. Он не помнит ее. Он не помнит. Не помнит…       Единственное, что в голове осталось из воспоминаний - их последний совместный день. Случайно встретились в торговом центре, но несказанно обрадовались. Выпили по клубничному коктейлю, прогулялись в центре, к парку возле океанариума. Она все удивлялась, что же он здесь делает, а он говорил про то, что, наконец, накопил нужную сумму, чтобы облететь всех друзей-стримеров, потому что уже очень давно хотел.       Конечно, встреча не была случайной.       Конечно, он за две недели все распланировал, чтобы точно пересечься с ней.       Конечно, он отдал деньги, которые копил на операцию, чтобы слетать в Брайтон.       Потом провал, ничего не помнит. И следующее - сообщение, пришедшее рано утром.       “Аластор, я не смогу сегодня. Уилбур давно уже звал меня прогуляться, мы так давно не виделись с ним.”       “Как насчет завтра? Выйдем с утра и проведем весь-весь день вместе.”       “Пожалуйста, не обижайся на меня. Я была так рада тебя встретить, что все мысли вылетели из головы.”       Через два часа он ослеп.       И уже неделю не брал в руки телефон.       Не было ничего такого в том, что он в последние дни своей жизни гулял, как обычный человек. Они были вдвоем, она заразиться точно не смогла бы, а других людей в округе не было. Чаще всего.       Плата за квартиру истекает послезавтра, но он не может даже сейчас встать с пола.       Страдания сопровождали парня последние два месяца. Не то чтобы его цветы доставляли много хлопот, но всегда уносили подальше от реальности. Поэтому Эрет боялся момента, когда они зацветут.       Маки рвали тонкую нитку боли, связывающую его с миром, и уносили на короткие часы в мир грез.       Где все было прекрасно.       Где любовь не приходилось приносить в жертву ради ее же блага.       Сердце как-то совсем странно сжималось сейчас. Боль усиливается.       Он просто вдыхал чудесный аромат своих любимиц, уносясь туда, где нет проблем. Где ее теплые руки лежат на его макушке, где она позволяет стоять перед собой на коленях и распинаться о вечной, глубокой любви. О том, как он потерял себя.       Пытаясь убежать от проблем в душе, растворился в девушке с небесными глазами. Нашел утешение в вечных физических страданиях. Меняй.       Все прекрасно. У него есть отдушина, которая в нужный момент позволяет сбежать от любой боли и насладиться снами. Ничего же, что его уносит все чаще и чаще, все на более долгий срок.       По крайней мере, с ней бы ничего не сложилось. Юноша не мог позволить себе даже касаться такого светлого образа, даже дышать одним с ней воздухом было тяжеловато.       Все что ни делается, все к лучшему. Так ведь?       Даже в том, что он так и не признался ей, все еще есть свои плюсы.       Нет отвратного “мне так жаль” и сочувствия, явно вызванного виной.       Расстались на такой хорошей ноте.       Ее жизнь не будет обременена его смертью.       Нельзя же быть настолько эгоистом, чтобы держать любимого человека насильно.       “Ты слишком много думаешь о других. Я вижу, что ты словно бежишь от чего-то. Не поделишься, Аластор?”       Удивительно, но на полу становится все удобнее лежать.       “Просто знай, что отныне ты можешь написать мне в любой момент. Или позвонить. Я здесь для тебя, хорошо? Ты закрываешься в себе от нас всех. Иногда я начинаю думать, что у тебя есть страшный секрет, хаха. ”       Эрет хочет увидеть ее. Еще хотя бы раз.       Так хочет.       Но уже не сможет.       Мысли не хотят меняться в лучшую сторону, сколько бы сознание ни кричало самому себе:       Меняй.       Знает, что цветы проросли уже сквозь его глаза, оттого и ослеп. Знает и о том, что все эти мысли - просто результат сумасшествия, больной бред тела, которое не может больше терпеть боль. Знает, что еще немного, и жесткие стебли просто разорвут его горло, он умрет даже не от лепестков, потому что каждый раз, как пробует сглотнуть слюну, ощущает в горле несколько странных бугорков. Знает, что смерть дома самая безопасная, ведь так он случайно никого не заразит.       Это факты. От которых не отделаться позитивным мышлением.       Кровь капает на бело-красные лепестки. Маки.       Когда он еще мог видеть, то любил свое уникальное сочетание. Не у каждого могут расти цветы сразу двух расцветок.       Алые пятна на белом фоне.       Кровь на бледной коже.