В яблоневом саду...

Теплым майским утром он просыпается в шесть утра от боли в груди: с осени мучают частые кашли, раздражение в горле, а сейчас есть подозрения на астму. Он воздерживается от цитрусов: может, аллергическая реакция. Врачи не знают, что делать, а он и не на что и не надеется, но приступы кашля, если честно, надоели. Порой, ему кажется, что следующий приступ будет последним: в такие моменты кислорода катастрофически не хватает и он задыхается от его недостатка. Мать в недоумении: у самой с бабкой астма, но переносится не так тяжело. Однажды даже мать сказала, что он симулирует. На такое абсурдное обвинение в сторону своей персоны он растерялся и не смог найти слов, чтобы что-то ответить. Промолчал и в который раз разочаровался, хоть и понимает, что мать просто переживает и не знает, куда еще обратиться, что делать с единственным ребенком. Сегодня, помимо очередного мучительного кашля, ему на глаза наворачиваются слезы и крупным бисером катятся по пухлым щекам. Он не сразу понимает, что плачет, только после того, как трет сонное лицо, а на ладонях остается соленая влага. Ему приснился прекрасный сон, который никогда не станет явью. Там он много улыбался, смеялся и целовался. У его спутника были черные смоляные густые кудри, на свету теплого солнца отливающие золотисто-каштановым. Они красиво разбрасывались по сторонам, когда голова спутника ложилась на его бедра и он сразу же зарывался в лоснящиеся локоны своими пухлыми пальцами, ощущая всю их мягкость, как на яву. Чувство близости было столь реальным, что он пялит на свою правую ладонь, хранящую фантомную бархатность. От осознания из глаз вновь брызгают слезы и он бежит в ванну приводить себя в порядок. Как же больно там, в груди, только на этот раз не из-за треклятой астмы. А лучше бы из-за нее. Лучше бы он задыхался, жадно глотая такой нужный кислород, все бы закончилось, прошло, а жгучий зуд внутри, там, где сердце находится, не унять, хоть кожу расчеши, хоть сдери, все равно тревожить будет. У него никогда не было с кем-то серьезных отношений, только в начальной школе встречался от силы два дня с одноклассницей, — так приятелями и остались. Он с головой погружен в учебу, думает только о ней. Ему и одному хорошо, лишь иногда, в редкие моменты, когда видит своих ровесников, мило держащихся за руки и шепчущих друг другу комплименты; или же натыкается на парочки в интернете, он чувствует неимоверное одиночество и эгоистичное желание с кем-то встречаться. Он тоже хочет мило держаться за руки, тоже хочет получать сообщения от объекта обожания, тоже хочет целоваться и обниматься. Но не с кем. Это нормально подростковое желание в его неполные, почти семнадцать лет, он загоняется, потому что все его одноклассники хотя бы один раз, но состояли в отношениях, а он даже банально в щечку никого не целовал. Не может вбить себе в голову, что все еще будет, что сейчас еще просто не время. Так говорит его лучший друг, ставший братом не по крови, с которым общается почти пять лет. Это пока единственный человек, готовый всегда выслушать его проблемы и постарается дать годный совет, хоть и не очень в этом хорош, но одно осознание, что друг хочет помочь, уже делает настроение лучше. Порой он думает, что ему и лучшего друга достаточно, что обнимашки с ним ничуть не хуже, но сегодняшний сон ударил под дых, выбил весь воздух, и дня не хватит, чтобы оклематься. Самое противное чувство. Сегодня выходной день, хорошая погода и его так и приспичивает пойти гулять в малолюдном месте с более менее чистым воздухом. Он живет в поселке городского типа, тут и без того народу немного, просто есть конкретные точки скопления различных компаний и он их избегает, не горя желанием пересекаться с тупыми, мазолящими глаза, одноклассниками. Нет, он не возвышает себя, никогда не боготворил, потому что является исчадием ада, коим себя ни раз называл за свой язык, очень часто выдающий нецензурную брань. Он как-то пытался с этим справиться, но выходило из рук вон плохо, ибо сама его жизнь представляла из себя сплошной мат. Во всяком случае, друг никогда не чувствовал неловкости в его обществе, будучи хуже любого сапожника, однако его ругательства были менее изощренными. Он глубоко задумывается, смотрит под ноги и пинает попавшийся небольшой камешек носком кроссовка. Из головы никак не вылетает сон. Тело будто ему не принадлежит, легкое, что кажется, дунь ветер и он улетит, далеко-далеко, подальше от этой серой реальности, в мир ярких красок, где гуляет он. Человек, чьего имени даже не знает, но глаза, какие же у него были красивые глаза. Они сияли, как граненые сапфиры, их яркости позавидует само небо: ясные, чистые, что собственное имя из памяти вылетит. Идет и видит только эти глаза, прикрытые кудрявой черной шевелюрой. Интересно, какой у него голос? До мурашек глубокий, или же немного тихий, с хрипотцой? А, может, самый обычный, без какой-либо изюминки? Ему, если честно, все равно. Он безнадежно влюблен в образ приснившегося сегодня человека. Не привыкать: он это проходил и с персонажами из аниме. Но как же тяжело понимать, что человек с такими ярко выраженными чертами — плод его воображения. Хоть на стенку лезь. Он не замечает, как добирается до окраины города, заканчивая пинать новый камешек, теперь уже разглядывая чистый, без единого облачка, небосвод. Человек из сна точно не может существовать. Таких людей на земле не бывает. Это самый настоящий Ангел, что по его душу глубокой ночью пришел, проник в сознание без особых усилий, подло, когда отпор нельзя дать, находясь в царстве Морфея. Прилетел, договорился с правителем снов, а тот с радостью и позволил проникнуть в голову своего раба безмятежного. А этот раб теперь ходит, даже голода не чувствует, потому что не до завтрака было, его грешная душа служителю Бога приглянулась. Ну, точно, нереальный. Как ангелы могут быть с демонами? Он не может омрачить собой белокрылое создание с сияющими глазами и золотым нимбом над головой своими мазутными руками. А, может, уже омрачил? Как только зарылся своей пятерней в блестящие кудри — тьма тут же распространилась. Но нет. Волосы спутника с самого начала были цвета птицы смерти — точно помнит. Значит, Ангела осквернил кто-то до? Именно по этой причине он пришел к Морфею по чужую душу, не опасаясь гнева Всевышнего: таким уже ничего не страшно. Он не верит в рай, ад, чистилище и прочие места религиозного представления. Он крещеный атеист до мозга костей. Просто ему нравится все такое загадочное, неподвластное человеческим объяснениям. Он сворачивает на проселочную дорогу, натыкаясь на бессчетное количество раздавленных трупиков майских жуков, отживших свою короткую жизнь. Изредка натыкается на еще живеньких слепышей, со скучающим видом подбирает их и сажает в траву, подальше от дороги. За свои свои семнадцать лет он обошел почти каждый угол городка и не перестает открывать для себя новые места. Проходит мимо жилых домов, минует пруд, а за ним какую-то болотистую землю. Любит он искать приключения на свой зад, конечно, не в одиночку, а в компании друга, но сегодня настроение совершенно другое, когда хочется побродить по окрестностям в гордом одиночестве. Он поднимается на небольшой холмик, откуда открывается вид на огромное посевное поле и совсем маленькую березовую рощу, приковывающую к себе внимание и он оказывается слаб, чтобы противиться ее чарам. Природа вовсю ожила: деревья готовятся к лету, наряжаясь в ярко-зеленые наряды. Он проходит мимо белых стволов с черными вставками, проводит по ним рукой, отодвигает попадающие в лицо из-за ветра длинные сережки, свисающие с ветвей стройных деревьев, старается не так сильно вдыхать воздух, чтобы не спровоцировать приступ кашля и впервые за день думает о чем-то другом, помимо таинственного незнакомца: сейчас именно та самая пора, когда можно собирать березовый сок. Он как-то пробовал его раз, но, выпив всю бутылку, так и не смог понять, нравится ему, или нет: только в голову сильно ударило, как после страшной попойки, больше он и не пил его. Проходит еще несколько километров, березовую рощу постепенно сменяет желтая от палящего солнца трава, усеянная редким количеством ярких цветов, успевших вылезти по окончанию зимы. Недалеко раскинулась протоптанная дорожка и он решает пойти по ней. Майский прохладный ветер безжалостно бьет по лицу, вынуждая щурить глаза, порой вообще закрывать веки. В такие моменты он не может не думать о нем. Снова светлый лик, улыбающиеся глаза и холодные руки. Он вспомнил, что у Ангела были ледяные ладони, но стоило им попасть в плен его пальцев — мигом согревались. В раю, наверное, холодно, там же высоко, ветер сильный, Ангел замерзает, а он — полная противоположность. У него руки всегда горячие, словно специально созданы для незнакомца из сна. На лицо ложится тень светлой печали, губы еле заметно растягиваются в грустной улыбке. Он даже не замечает, как порывы ветра утихают, а солнце перестает припекать. Он резко останавливается и оглядывается. Вдоль продолжает лежать тропинка, но сейчас по обе стороны от нее врассыпную стоят стволы зеленых деревьев, на изогнутых ветвях сидят душистые почки с приторно-сладким запахом, готовые вот-вот взорваться, распускаясь в белые цветочки, которые вскоре сменят спелые плоды яблок. Это место напоминает Эдем, райское место, что в Библии описывают. Он подходит к одному из стволов, прикладывает к нему свою горячую ладонь, разглядывает зеленые почки и вдыхает их умопомрачительный запах, прикрыв веки. Представляет наливные плоды на причудливых ветвях, душистый аромат, звонкий хруст спелых яблок и разливающийся на языке сладкий сок. Он улыбается уголками губ: точно переместился в волшебный сад, называемый первым местом зарождения человека, только прудов не хватает с хрустально-чистой водой, где в отражении свой четкий лик можно разглядеть; да райских птиц с яркими перьями, мелодичным пением завораживающих, заставляющих смотреть только на них; и диковинных зверей, разных видов, родов, живущих в мире. Но кто мешает представить? Он чувствует себя сейчас так хорошо и спокойно, впервые, кажется, за долгие месяцы. Не думает о том, что дома ждет куча домашней работы, что через день снова в школу, тяжелая неделя в тоскливом ожидании пятницы и так сейчас не хватающего сна. Он садится возле кроны, закидывает голову и любуется, как лучи весеннего солнца разрезают острые листья и играются с изумрудной травой, заплетаются в ней. Он прикрывает веки, чувствуя, как на них давит невидимая сила прошедших дней. Быстро проваливается в сон, где кроме кромешной тьмы больше никто не ждет. Просыпается потому, что начинает холодать. Он теплолюбивое животное, немного хмурится, растирает голые плечи, про себя чертыхается, что не взял с собой теплую кофту. Заболеть ему еще не хватало. И так половину семестра пропустил, на занятиях почти не появлялся, самостоятельно программу разбирал, а учителя на нем еще и отрываются, не перестают на мозги капать, любят его кровушки попить. Ну да, нужно хватать возможность за хвост, пока не улетела, пока он снова не сляжет с температурой под сорок. К горлу подступает чесоточный ком и грудину снова разрывает сильный кашель, больно отдавая в спину. Такими темпами можно скоро голос сорвать: горло уже заметно першит. Он откашливается и, очухавшись полностью ото сна, смотрит на яблоню напротив, спускается ниже и, кажется, ломается. Да любой бы на его месте сломался, увидь того, кого ждал во сне, а он не явился. Может, это все еще мир грез? Он продолжает гостить у Морфея? Да не может такого быть, чтобы Ангел сейчас сидел напротив него, под кривым стволом яблони, что-то старательно вырисовывал в своем потрепанном скетчбуке. Не моргает, за каждым движением его утонченным следит, как худые пальцы то и дело поправляют лезущие в глаза кудри, прямо как во сне: такие же пышные и блестящие. А когда небесный мальчик отрывается от листов и смотрит своими блестящими глазами в самую душу, где-то в груди цветы распускаются, живут, тянутся к Божескому творению. Не дышит. Ему это с Ангелом и не надо. По-другому мальчишку с драгоценными камнями в глазах и не назовешь. Страшно спугнуть, сидят, молчат, а потом он расплывается в такой счастливой улыбке, в груди от переизбытка эмоций цветы все стягивают, когда слышит тихое, нежное: — Выспался, совенок? Добрый день! И кто он такой, чтобы не ответить? — И тебе, Ангел.