Он привез засахаренные розы

Энни сидела на рыхлом песке и перебирала осколки ракушек в ожидании Армина. Он уехал три недели назад с очередной миссией на Парадиз, а ей казалось, что прошла целая вечность. Даже в кристалле время не текло так медленно. Освободившись — во всех смыслах — Энни стало легче дышаться. Она хорошо ела, крепко спала, а порой даже смеялась. Тихо и немного виновато, но все же. А потом заболел отец, и ее отправили в отставку. Она не сопротивлялась, будучи рада остаться вдали от дрязг и шума, которые все никак не утихали, как бы не старался Армин. А он очень старался. Иногда даже слишком, уезжая из Марли на месяц и более. Тогда Энни и ощутила ту самую пустоту — они впервые начали так надолго расставаться с того момента, как стали… Как стали вместе. Не хотелось есть, не моглось спать, а поводов для смеха не стало вовсе. — Он вернется, дочка, вернется, — сухо утешал отец, а Энни не менее сухо принимала его заботу. Конечно, он вернется. Он обещал. Как обещал, что договорится о мире, что добьется справедливости для элдийцев по обе стороны океана, что они поселятся вдали от города на берегу, что будут гулять после ужина и слушать шум волн. Армин всегда исполнял обещания. Они поселились у моря в маленьком домике на две спальни и даже завели кошку, которая, казалось, была не в курсе, что ее у себя завели люди. Они и правда гуляли по побережью после ужина, шлепая босыми ногами по кучерявым волнам. И конечно, он добился мира. Временного, но добился. В этом был весь Армин — ради общего блага, ради собственного счастья. За это она в него и влюбилась. Наверное. А может за его улыбку, которая сияла ярче восходящего солнца. За его глаза, горевшие надеждой и верой в лучшее, даже когда надеяться и верить глупо. За его теплые и аккуратные руки, которые касались деликатно, нежно, очень уважительно. За его голос, который никогда не повышался, не говорил гадких слов. За его ум, который был так остер и многогранен. За его надежность, ласку, страстность… За него самого. Как в него можно было не влюбиться, когда он так говорит, ходит, целует, обнимает, шутит, улыбается, дышит… Когда он. Просто он. Энни тяжело вдохнула, пропуская соленый воздух через легкие. Они значительно уменьшились в размерах, она чувствовала это. Теперь в груди стало больше места для сердца. Энни перестала бегать по утрам, предпочитая подольше понежиться в теплой постели рядом с мирно сопящим Армином, пока через открытое окно ласково шумело море. Сердце теперь было мышцей, которую она качала с особым усердием. Упражнения были просты: мягкий поцелуй в губы при любой возможности, горячий шепот о сокровенных желаниях по ночам, крепкие объятия минимум три раза в день. Энни занималась исправно, а когда ее партнер по тренировкам отсутствовал, приходила к морю и пыталась разглядеть его через безграничный океан. Не глазами, сердцем, конечно же. И что удивительно — находила. Энни отряхнула руки от песка и поднялась, чтобы ополоснуть ноги в воде, а потом пройти по мокрой полосе к деревянному настилу, прилегавшему к крыльцу дома. Почему-то она обернулась вправо, туда, где после захода солнца должны забрезжить огни на лодочном причале. Возможно, сердце увидело его периферийным зрением. Армин махал ей издалека, держа в другой руке сумку для командировок. Энни приложила ребро ладони ко лбу и помахала в ответ. Она не побежала к нему, как и он не бежал к ней. Зачем? Они уже вместе. Нет смысла торопиться. Армин подошел к ней и, бросив сумку, обнял, прижал к жесткому сукну формы. Энни потерлась щекой о шершавую ткань. Она скучала по пиджаку, по его пиджаку. Свой она перешила для осеннего пальто, чтобы ходить на базар. — У меня подарок, — сказал он, хихикнув. Энни огладила острые скулы. Опять ничего не ел. Хотя… Кто она такая, чтобы на него бурчать. — И какой же? — спросила она для проформы. Никакие ей не нужны были подарки, и он это знал. Он — главный подарок на все дни рождения и другие дурацкие праздники. Тем не менее, Армин всегда радовал ее какой-нибудь безделицей по приезде. Именно так у нее появился браслет из ракушек, карманные часы с гербом Парадиза, теплая шаль, запретная когда-то давно книга о мире за стенами и много других странных и дорогих сердцу безделушек. — Засахаренные розы из королевского сада, — прошептал он ей в губы. Энни не сдались никакие засахаренные розы, пока он целовал ее так нежно и медленно. Ничего слаще все равно не будет в этом мире. Кондитеры могут даже не стараться — они заведомо проиграют Армину Арлерту и его весьма скромному опыту в поцелуях. И в своем вердикте Энни была непреклонна. — Будем есть с чаем, — сказала она, потеревшись носом о его щеку. Пальцами она перебирала слегка отросшую часть волос на затылке, отмечая, чтобы пора бы отправить его в город на стрижку. А то несолидно уже. — А с кофе? У нас ведь есть кофе? — спросил он хрипло. — На Парадизе его так и не приняли. Они не отказывали себе в удовольствиях на весьма солидное жалование Армина и пенсию Энни. У них было все, что нужно. Порой они хотели бы приобрести даже ненужное, например, какое-нибудь шелковое платье для нее или ручку с золотым пером для него, но не решались — нужда и аскетизм укоренились в них, казалось, до могильной доски. Но кофе для Армина и чай для Энни — это святое в их доме. — Есть, все есть, — ответила она. — Я купила и намолола целый килограмм. Все для тебя. Армин слегка укусил ее за подбородок, и она засмеялась. — Ты ужинала? — спросил он. — Еще нет, — ответила Энни, зевнув, — но я проголодалась. — Тогда пошли, — предложил Армин, забирая сумку. Энни взяла его под локоть, и они медленно побрели по пляжу к дому, где их ждало теплое рагу с креветками на плите и салат из перца и помидоров на столе. А после горячий кофе с засахаренными розами, тихие разговоры под стрекот цикад и шелест волн и тепло друг друга на чистых простынях. Но это все будет потом, а сейчас над ними радостно кричала чайка.