он не чувствовал всего этого.

      "Знаешь, почему я сбежал? Мне просто было душно рядом с тобой, ты перекрываешь мне кислород каждый раз, когда..."        Парень в который раз зачеркивает написанное сразу на чистовике и вышвыривает в окно. Нервно постукивает каблуком по паркету, стоя склонившись над письмом и пытаясь выжать из себя хоть пару строчек на прощание. На плечах у него куртка, подмышкой скомкана шляпа, а рот жадно чавкает жевачкой, которая за последние полчаса уже потеряла свой сладковатый вкус.       "Милый мой, я правда тебя люблю. Но мне слишком тяжело находится рядом с тобой, я будто бы засыпаю себя землей..."        — Не то, черт, опять не то... — нервно дергает верхней губой блондин и упрямо глядит в окно, внезапно задумавшись о чем-то. Ручка с звяканьем и треском выпадает у него из рук, на грязный истоптанный пол.        — Что опять не то? — высокая фигура плавно оседает на табуретку рядом со столом и застывает, будто мраморная. Он не хочет смотреть назад. Его опять поймают.        — В голове стих застрял, не могу вспомнить. Все бумажки уже исчеркал... В горле ледяной ком. Он смотрит через плечо, вроде бы улыбаясь, но внутри все дрожит.        — Да, я видел. Ты их прямо под окно выбрасывал. В ушах шум, он сейчас упадет в обморок. Зубы начинают стучать.        — Странные стихи. Плечи опускаются вниз и вперед. Николай смотрит опять прямо перед собой и в голове у него пустота.        — Я никогда не читал таких.        — Ты что-то забыл? Федор уходит на кухню, больше не обращая внимания на блондина.        — Компьютер.       "Именно сегодня" Он не будет писать прощальное письмо. Он напишет смс.        — Ты куда-то собирался? Федор осторожно закрывает ноутбук, кладет в сумку, вместе с бумагами и наконец поворачивается к стоящему в коридоре Николаю.        — В магазин. Шляпа натягивается на самые уши, а разноцветные глаза хмуро глядят из под бровей.        — Зачем?        — За сыром. Этот засох, вот я его и выбросил.       Выходят на лестничную клетку они вместе. Николай бодро шагает с девятого этажа на лестничную клетку, но Федор упрямо жмет на кнопку лифта. И смотрит на парня убийственно равнодушно, только мотает головой на открывшиеся двери, будто приглашая проехаться вместе .       И снова блондина дергают за поводок.        — Вот поэтому ты такой и дохлый. Даже по лестнице спустится нормально не можешь... — бурчит себе под нос парень, отстукивая какой-то рваный ритм пальцами по железной стенке. Федор делает вид, что теперь не слышит.        — Ты даже со мной пройтись не можешь. Даже по лестнице. Вниз... Его не слышно. Вокруг будто бы шумоизоляция.        — Ты любишь меня вообще? Двери лифта закрываются вновь на пятом этаже. Дальше Коля идет по лестнице один.       "А хоть раз ты давал повод так думать?"       Сегодня он первый раз пойдет не за сыром. И пускай Федя жрет его в одиночестве, как крыса.       Сегодня первый раз у него не будет в голове Ната-вальса Чайковского. Или бессчетной арии для виолончели и фортепиано.       Он ненавидит фортепиано.       И не переносит скрип виолончели.       Сегодня первый раз он позвонит не ему. А поговорит с кем-то другим.       Сегодня первый раз он попробует быть как все.       Это не будет изменой.        — Сигма-а-а, доброго денечка! Я загляну к тебе через полчасика? Ты не занят, солнышко? Целую в щеки...приготовь пока что-нибудь поесть, я не завтракал со вчерашнего дня...Спаси-и-ибо!       Нажать на кнопку сброса звонка. Сердце бешено колотится в груди, он делает опять все неправильно. Он слишком сильно любит, чтобы притворятся кем-то другим.       Сигма встречает его уже вечером. К сожалению, за полчаса Николай никак не успел бы пошариться по району, наткнутся на компанию гопников, выпить с ними пива за компанию, а потом блевать в какой-то подворотне. Потом еще часа два он пытался протрезветь то ли от счастья, то ли действительно от пива на голодный желудок его так вставило. Но заявился он в чужую квартиру только часам к пяти.        — Ты опоздал немного. Чай уже остыл. — как-то с грустью вставил половинчатый между делом, пока Николай снимал пальто и мыл руки на кухне. Но тот лишь как-то странно усмехнулся в ответ и не сказал ни слова.        — Давай заварим новый! Мы с Федей вчера такую вкуснятину купили, не поверишь... От него немного несет перегаром и Сигма неожиданно морщит носик. И хмурит брови.        — Давай заварим новый.        Они сидят молча, рядом, на одном диванчике, и смотрят. Сигма на закат, а Николай своими золотыми глазами на Сигму. Потом тоже на закат. Придвигается чуть ближе, рука тянется к чужому плечу и хочет приобнять, но в кармане черных брюк внезапно завибрироваал телефон. Два раза. И затих.        Ледяные губы жадно касаются друг друга, им чертовски холодно друг с другом, но они глушат все это тихими стонами. Замерзшие пальцы с черными ногтями равномерно оглаживают каждый открытый участок на чужом теле, а потом с приятным треском рвут по шву пижаму. Сигме очень нравится звук срываемой одежды. Николай научил его любить этот звук. После него всегда последует что-то приятное.        И на фоне в чужой спальне начинает играть гитара, и ломкий молодой голос выводит в подсознании рисунки. И блондин все рвет одежду. Обнажает. Стирает грани между ними двумя. И кажется дышит громко, так громко, что Федя будет точно знать, куда ему ехать.       А это был даже не чертов звонок.       Он даже не позвонил ему.       За весь чертов день.       Николай, зарываясь лицом в чужие разноцветные волосы, срывая зубами серьги с чужих ушей, не слышит ни себя, ни партнера, ни голоса в своей голове. Он слышит лишь перебор гитары и скольжение двух тел друг о друга.       Вот теперь им жарко.       И Николай останавливается.       Плечи начинают дрожать, руки ползут к лицу и на чужую зацелованную спину падают первые слезы. Сигма резко оборачивается и снова вздрагивает.       На душе у него скребут кошки.       Николай не может сделать этого и вместо того, чтобы взять ситуацию в свои руки, он просто лежит на спине и кривит губы в немом крике. В руках у него алмаз, драгоценность, она выгибается, стонет, так и льнет, пытается то ли утешить, то ли утешиться сама. А он не может так просто этого сделать.       С шалавой он бы смог.       Но не с ним.       Не ему.       С утра они пьют холодное молоко, а глаза у блондина красные, опухшие. Потом половинчатый сажает его на стул и начинает расчесывать. Заплетает косу. И в голове невольно начинает играть партия Федора на виолончели. Они одинокая и грустная.       Бесит.       Федор не такой.       Федор.       Николай хватает в руки телефон, чтобы ответить на вчерашние сообщения от парня.       "Чтобы оплатить ежемесячную плату по тарифу..."       Руки снова трясутся и этим утром они с Сигмой снова молчат. Как молчали ночью. И вчерашним вечером.        — Я люблю тебя. В следующий раз приду с гостинцем. И цветами. Какие ты любишь? Николай улыбается.        — Сухоцветы.       Сердце блондина болезненно сжимается и сейчас все кажется ему напоминанием о произошедшем.        — Они просто дольше стоят... — Сигма краснеет и мнется рядом с Николаем. Смотрит из под длинных ресниц, как девица на своего жениха. А потом встает на носочки и целует в щеку.       Грудь блондина вдруг перестает вздыматся.        — Прости меня, прости, золотце... — он обнимает крепко, словно хочет сломать. Слезы ручьем стекают по щекам, а пальцы стискивают чужую пижаму. Эта новая уже. — ...Я дурак, я просто запутался...прости меня...        — Тебе не стоило вчера вообще приходить. Ты сам делаешь себе больнее.        —Тебе не стоило приходить. Ему плевать, что скажет Федор.        — Я работаю, не видишь? Он просто сука и ему хочется кричать.        — Не хочешь узнать как я вчера провел время? Федор даже не смотрит на него.        — Ты можешь сам рассказать, если так не терпится.        — У меня вчера был перепихон. Неопределенное мычание. Даже как-будто не в ответ.        — С Сигмой. Мы трахались всю ночь на пролет. Как заведенные. Брюнет внезапно поднимает свои мертвые глаза на парня и заставляет попятится назад. От неожиданности.        — Чего только не придумаешь, чтобы не показывать своих слабостей. Легкая усмешка на губах Федора. Сейчас будет говорить он.        — Ты же не собирался использовать его, как воротник для нытья? Или тебе опять пришлось вытащить прямо на самом интересном месте, чтобы проплакаться? Николай пятится бездумно. И Федор откладывает ноутбук в сторону. Даже встает с кресла.        — Представляю, как он удивился, когда ты разрыдался прямо во время кульминации. Поэтому у тебя никогда и не будет любовника. Эти слова кромсают блондина, словно нож. Он не может выдавить из себя ни звука.        — Или ты все-таки соврал мне и просто всю ночь трясся в припадке у него на руках...        — Ты просто жалок.       Федор ниже Николая, но оказавшись прижатым к стенке, парень как-то сразу съеживается, сгибается. Он чувствует, как его снова запихивают в клетку, ломая перед этим крылья. Он не может ничем возразить, потому что отчасти это все правда.        — Чего ты добиваешься? В чем был твой мотив — изменить мне открыто? Ты хотел просто насолить мне? Ты настолько не любишь меня?        — Я хоть раз давал повод сомневаться в своей любви?       Федор улыбается. От этого становится страшно.        — Я хоть раз давал повод сомневаться в своей любви??? — передразнивает Федор и у Николая начинает сосать под ложечкой. — Неужели ты не помнишь, откуда я тебя достал? О какой любви ты говоришь? Разве ты способен на такие чувства?       Это ложь.       Николай может не только любить.       Он может гораздо больше.       Просто пока ему достаточно этого одинокого чувства, чтобы терзать себя изнутри.       Чувства ранят. Любые. Чем сложнее они, тем изощреннее пытка.        — Ты не имеешь права говорить слово "любовь". Он падает на колени, но его хватают за волосы и поднимают бледное лицо. Заставляют смотреть.        — И ты, бесчувственное животное, посмело учить Сигму любви? Ты способен только на инстинкты. В тебе нет ни капли человеческого.       Ему плевать. Он не хочет слышать этого. Не примет никогда.        — Ты создан чтобы быть моим верным псом.        — Чтобы ты потом убил меня, также как Гончарова? Ты хочешь моей смерти?       Впервые Федору нечего ответить. И он щурится, презрительно так, и всякая усмешка слетает с его лица. Все самодовольство во взгляде мгновенно пропадает.        — Да я хоть сейчас пойду сброшусь. Для тебя. Для тебя одного... — Николай почти дрожит, а глаза его лихорадочно блестят, смотрят доверчиво и с желанием услужить. Рука на затылке разжимается и Федор отворачивается от улыбающегося парня. Фыркает себе под нос.        — Хочешь? Ты же хочешь, чтобы я отдал за тебя жизнь? Хочешь увидеть, как я размозжу себе череп?        — Делай, что хочешь.       Он не сможет делать что хочет. Он слишком любит, для того чтобы притворятся кем-то другим.        — От Сигмы ты не получишь ничего, что давал тебе я. Ты даже не любишь его. Федор смотрит на то, как Николай скидывает все свои вещи в один большой чемодан. Но тот внезапно замирает от чужих слов и прикрывает на пару секунд белоснежные ресницы.        — Чтоб ты помер.       До этого замершая рука с футболкой наконец бросает вещь в сумку и хватает следующую. Николай делает это не глядя. Алые, почти что рубиновые глаза прожигают Достоевского насквозь. А липкие, красные губы улыбаются. Даже почти скалятся.        — Чтоб ты чаем своим подавился. Быстрые руки хватают последнюю футболку и принимаются за брюки.        — Чтоб тебя током шибануло. От всей твоей мерзкой техники. В чемодан летят разноцветные носки.        — И свой смычок с виолончелью себе в зад запихни.        — Ненавижу тебя       Федор не отводит взгляд от веселых кровавых глаз. Ему плевать. Это видно по выражению лица. По расслабленной позе.        — А ты разве способен на что-нибудь кроме инстинктов? Хватит отрицать очевидное. Ты просто боишься меня.        — Сдохни! Сдохни, сдохни, сдохни, сдохни... Не подходи ко мне больше! Не смей касаться меня! Не смей говорить мне ничего...       Золотые солнышки опять слезятся и чемодан рассыпается на пол.       У него просто опускаются руки.       Он не нужен даже ему.       И снова он плачет от кошмаров, а рядом нет никого. В комнате по ночам душно, дыхание сиплое и во рту будто бы песка насыпали. Хочет поскорее открыть окно, но по рукам и ногам его сковывает страх смерти. А что если монстр под кроватью на самом деле утащит и съест? Что если пол это вовсе не пол, а огромный портал в потусторонний мир? Что если отражение в зеркале вовсе не отражение, а его собственные демон? И от этого блондин сворачивается в клубочек, закрывает уши руками и продолжает тихо хныкать.        — Федя-я-я... — тихий вой разлетается по всей квартире и тут же ему следует шмыганье носом.       Он совершенно один. Сегодня Федор не вернется с работы. У него ночная смена.        — Федя...пожалуйста... — Николай шепчет в подушку, колотит ее кулаками, трет влажные глаза и растирает соль по щекам.       Он сейчас умрет.       Внезапно звонит телефон. Он лежит на тумбочке рядом, так что достаточно протянуть руку. Экран и дребезжание тут же наполняют пустоту жизнью. Кто-то вспомнил о нем? Кому он так сильно нужен, чтобы заслужить звонок посреди ночи?       Федя? Его единственный Федя?        — П-привет... — здоровается он затравленно в трубку и пытается понять, кто на другом конце провода. Хотя ему все равно, только бы услышать знакомый успокаивающий голос.       Только бы услышать его.        — Ты в норме? — голос Достоевского слегка дрожит, но эмоций никаких не выражает. Он пустой.        — Я сейчас умру.       Он долго дышит в трубку. Дышит, словно загнанный зверь и слушает, как на другом конце провода кто-то стреляет. Возможно этот кто-то стреляет в его Федю. Возможно этого кого-то как раз таки убивают.       Он пытается вспомнить, какого это. Жить.       И каждый раз парень учит его заново.       Каждую чертову ночь. После каждой чертовой ссоры.       Он слушает, как там ему рассказывают о заморских странах и далеких городах. От него он готов слушать самые невероятные небылицы. И под его голос он может уснуть.       Всегда мог.       И каждое чертово утро Федор возвращается, лишь чтобы напомнить, что все это только для того, чтобы не терять полезную боевую единицу.       Что все это ради того, чтобы его игрушка не сломалась.       И каждый чертов раз Николай ведется и поддается эмоциям.       Но сегодня телефон не зазвонил.       Как и вчера.       В чем была его мотивация — изменять Федору открыто? Насолить? Кому? Себе?       По крайней мере один остался только он.       А Федору никто не нужен. Да и Сигме.       Кому нужны существа, неспособные любить?       Уж точно не таким, как они. Уж точно не такому, как его Федя. Уж точно не такому, как его Сигма.       Снова он не понимает, кто кому принадлежит. Кому принадлежит он?       Кому принадлежит его любовь?       Кому он успел продать свою душу, что теперь ему так плохо в одиночестве? Когда он успел полюбить кого-то настолько, что теперь наедине с собой хочется умереть?       Без кого щенок внутри него рвется с цепи и ищет своего хозяина? Без кого он не может дышать и секунды?       Ради кого он действительно размозжил свой череп, спрыгнув с крыши многоэтажки? Кто был у него в голове, кто занимал его последние мысли и с кем он попрощался? Кого он отпустил, а кого оставил в своем сердце, душе и мозгу?       Но плакать о нем будет точно не Федор.