Инициация

Может быть, все было бы по-другому, если бы он сдержался тогда, смолчал, не стал нарываться. По-другому и для него, и для Джона, а вот к лучшему или худшему – поди угадай. Только не получилось, совсем не получилось. Джону, юноше, с которым они подружились в учебном лагере и спали на соседних койках на корабле, не повезло с самого начала. Ему досталась пуля в бок, одна из последних пуль, единственная для их отряда. Врач еще успел вытащить ее и забинтовать рану, но дальше им покоя не дали. Начался их путь сюда, в глубину страны. Джону становилось все хуже, наверное, пострадал какой-то важный внутренний орган. Сначала он шел сам, хоть и небыстро, потом брел только с помощью товарищей, а он, его друг, поддерживал Джона чаще всего. Они бы и несли раненого, да охранники не позволили, это замедлило бы их движение. И, вот, когда впереди уже виднелись ворота лагеря, Джон, споткнувшись, упал. Он не смог сразу подняться, это заметил один из охранников и подошел к лежащему, передергивая затвор… Он тогда закричал, бросился вперед, размахивая кулаками, ударил по винтовке. Охранник не ожидал нападения, чуть не упустил винтовку, но тут подоспели другие, его ударили несколько раз в лицо, в живот, схватили, заломили руки. Про Джона забыли, и он, пока шла суматоха и восстановление порядка в колонне, все же сумел встать, бледный до синевы, но живой. Пока живой. Его так и отделили от остальных, которых повели в дощатое неказистое строение, а вот его потащили в другую сторону, к торчащему из земли столбу посреди ровной площадки. С него содрали китель, рубашку и майку, оставив полуголым, руки подняли вверх и привязали к столбу. Стоять можно было только выпрямившись во весь рост, и только это ему сейчас и оставалось. Стоять и ждать. Он всегда любил читать о древней истории, об античном Риме, о высоком Средневековье. Иногда он представлял себя на месте того или другого героя исторических хроник, думал, как бы он себя повел, что сделал на их месте. И сейчас ему казалось, что это снова лишь фантазии, ведь не может же такого быть на самом деле, ведь человечество прошло уже огромный путь, почему оживает худшая и страшнейшая дикость, древний ужас, который, как все думали, остался в прошлом? В безнаказанности цивилизованные, вроде бы, люди, превращаются в дикарей, худших, чем настоящие дикари. Он догадывался, что произойдет сейчас, и воображение, развитое от природы и подстегнутой прочитанными книгами, рисовало перед ним слишком живые и яркие картины. Проклятие! Его никогда не били, даже в детстве. Отец был противником физического наказания, за шалости и проказы ему доставались лишь строгие нотации и лишение прогулок. Мать же и вовсе любила его до безумия, постоянно опекала. Это и было одной из причин, почему он ушел добровольцем на войну, хотя его, единственного ребенка, не стали бы призывать. Хотелось совершить что-то самому, стать настоящим мужчиной. А для этого есть три пути. Первый путь, принятый в их цивилизации, и самый приятный – вступить в интимную связь с женщиной, женой или нет. Этого пока не было, хотя ему было уже двадцать три: он был чересчур робок с девушками. Последнее время он думал о Лили, дочери подруги матери, которая пару лет назад, как раз перед войной, приехала из пансиона в Швейцарии. Лили была высокой, стройной девушкой, с белокурыми волосами, голубыми глазами и нежными чертами лица. Она, вроде бы, тоже поглядывала на него, но он никак не мог решиться сказать больше, чем простое «Добрый вечер» или «Хорошая погода сегодня» при редких встречах. Как раз Лили и была второй причиной, почему он записался добровольцем. В военной форме он выглядел куда как мужественнее, а потом он мечтал, вернувшись с войны совсем другим человеком, покорить сердце Лили рассказами о своих подвигах. Да, это и был второй путь. Отправиться на войну и убивать врагов. Кое-кто считает, что только так юноша становится настоящим мужчиной. Он слышал разговоры некоторых приятелей отца, которые побывали на той, первой большой войне. Некоторые из них считали, что только мужчина, прошедший войну, хотя бы малую, это настоящий мужчина. Да вот только и это у него не вышло, высадка их десанта, как оказалось, последнего, подоспела как раз к разгрому всей операции. Ему даже выстрелить ни разу не довелось, как все закончилось и оказалось, что они сдаются. Выживших было не очень много, а обращались с пленными так, что он очень скоро стал задаваться вопросом: повезло ли оставшимся в живых или тем, кто был убит? И оставался третий путь, который ученые-историки открыли заново совсем недавно. Оказывается, в совсем древних обществах, во времена, еще до начала истории, было принято проводить юношей, еще почти мальчиков, через кровавые обряды пыток и мучений. Их не собирались убивать, хотя некоторые и умирали, не выдержав испытаний. Но все, кто прошел испытания, становились полноправными мужчинами, оставив прежнюю жизнь наивных детей навсегда позади. Если первое и второе – не для него, то ему оставался третий путь. Было уже довольно холодно – середина осени. Ветер продувал его полуголое тело насквозь, он дрожал от холода, если не от страха. «Что же они там тянут?» - тоскливо подумал он. Хотят его помучить ожиданием или просто какая-то заминка? Он попытался оглядеться, что в его положении было не так-то просто, но вокруг все будто вымерло. На самом краю зрения, довольно далеко позади, маячил только солдат с ружьем, да на вышках, конечно, была охрана, только их не было видно за оградой. Уж скорей бы, что ли… Лучше любая боль, чем ее долгое ожидание. От движений из носа и разбитой губы снова пошла кровь, это было неприятно, и он попытался вытереть нос о плечо. Неловкое движение - он охнул от боли и стало противно от самого себя – если охаешь от разбитого носа, то что будешь делать дальше? Кричать во весь голос и умолять о пощаде? Тоска и страх все больше наваливались на него. Помимо воли он вспомнил вид нескольких трупов, которые встретились им по дороге сюда, и его затошнило. Еще совсем недавно он спорил с отцом, утверждая, что статьи в газетах о зверствах противника – лишь пропаганда для усиления ненависти, что цивилизованные люди не могут так поступать. О, нет… Это была не только правда, но даже не вся правда. Репортеры из газет даже не представляли себе, что здесь творится. А если даже и представляли, побывав на передовой, то не осмеливались писать, чтобы не шокировать почтеннейшую публику. Разве напишешь о трупе, распятом на дереве, у которого вместо глаз – кровавые провалы, а из распоротого живота вываливаются серо-сизые кишки? Тошнота подступила к самому горлу, и он лишь огромным усилием воли подавил ее. По дороге кормили скудно, а здесь вряд ли будет лучше. Лучше уж сохранить скромный завтрак при себе. Сзади послышались голоса, и он едва сдержался, чтобы снова не завертеться. Прежде всего, эти суетливые движения выглядели бы недостойно, а потом из носа снова бы пошла кровь. А ее сейчас и так пустят предостаточно, если верны его догадки. Его окружили солдаты, громко разговаривающие и смеющиеся. Один из них встал прямо перед ним, снял с пояса флягу и стал жадно пить. Он непроизвольно облизнул губы и солдат это заметил. Смеясь, он протянул флягу, будто угощая, да только держал ее, дразня, дюймах в десяти от его лица. Что-то сказал, снова засмеявшись, потом развел руки в нарочитом жесте: дескать, не хочешь - как хочешь. К солдату с флягой подошел другой, и тот снова протянул флягу товарищу, теперь уже не насмешливо, а по-дружески. Второй солдат не отказался, хорошенько глотнул, а потом потянул с пояса что-то длинное, оказавшееся немаленького размера кнутом. Он угадал точно. «Да мне теперь только тернового венца не хватает», - подумал он, но шутка выходила несмешной и совсем не могла заглушить все растущий страх. В голове замелькали картинки из не один раз виденной в детстве Библии, роскошно украшенной яркими иллюстрациями – она принадлежала его прабабке, ирландке-католичке и бережно сохранялась в семье, хотя все ее члены уже три поколения были добрыми пресвитерианами. Ему дали эту Библию лет в десять, и он с интересом разглядывал красивые картинки, сначала добрые и радостные – с яслями, волом и овцой, с величественными волхвами и яркой звездой, с поднимающимися с одра больными и веселой свадьбой в Кане, а потом неприятные и пугающие – с кровавыми ранами, муками и отвратительной на вид смертью. Первый раз увиденное его напугало, потом он привык, но все же это было неприятно, и часть про Страсти он обычно быстро пролистывал, рассматривая книгу. Потом, в университете, он видел много других старинных гравюр и картин: со сценами из Библии, из житий святых. Это тоже было страшновато, хотя и притягивало странным любопытством. Но святые на картинах всегда выглядели спокойно и умиротворенно, как будто то, что с ними проделывали: бичевали, четвертовали, сдирали кожу - их совсем не касалось. Вот сейчас он и узнает, каково им приходилось. За спиной кто-то закричал хорошо поставленным, командным голосом, наверное, офицер. Солдаты прекратили смеяться и исчезли из его поля зрения, зайдя ему за спину. Он напрягся, собирая все оставшееся мужество. Он не святой, но постарается вести себя достойно. Первый удар был ожидаемым и все равно неожиданным. Боль вышибла у него из груди воздух в коротком вскрике. Это всего лишь первый, а сколько их будет еще? Второй, третий… Сзади слышался отрывистый счет. Он уцепился за этот счет, как за нечто спасительное, значит, боль не будет бесконечной, будет конец этому ужасу. Каждый удар вызывал у него короткий всхлип и он вздрагивал всем телом. Десятый удар пришелся на один из предыдущих рубцов и тогда у него из глаз брызнули слезы. Он вжался в столб, как будто пытаясь защититься, но защиты здесь не было. Оставалось лишь терпеть. Но сколько еще, сколько? В голове всплыла вдруг детская песенка: «Два утенка… та-ри-ра… побежали… та-ри ра». Он стал произносить это вслух, в унисон с ударами, оказалось – так легче. Или это казалось? Но ко всему можно привыкнуть, и здесь тоже. Это ужасно и жутко, но это еще не смерть, он еще жив, он вполне может выдержать… сколько уже… нет, он не знает этого языка… может, уже сорок… или сто… или тысяча. Сознание мутилось, ноги подкашивались, а боль все не кончалась. Все чаще удары приходились на предыдущие рубцы и это было хуже всего. Он всхлипывал и вскрикивал раз за разом, уже ни на что не надеясь. Не будет этому конца. Никогда. Но конец наступил. В ушах шумело, перед глазами плавал красный туман. Его отвязали и грубо поволокли куда-то, а потом бросили на землю. - Ничего себе… - Вот же твари! - Воды бы и повязки почище… - Да где же их возьмешь-то? - Ладно, найдем. Переложите его сюда, да поосторожнее. Голоса его товарищей слились в плохоразличимый гул, он все больше уплывал в темноту, а в голове вертелись мысли, которые он передумал тогда, еще перед своим испытанием. Да, люди древних времен были правы. Нельзя пережить такое – и остаться прежним. Ты утратишь наивность юности и обретешь опыт, станешь настоящим мужчиной. Если, конечно, выживешь.