Пожар и угли

Все ушли. Почти никого не осталось. Небо залито синевой с вкраплениями звëздочек-веснушек, как будто над холстом кисточкой потрясли. Дотлевающая груда трупов — единственный источник света. Когда-то тот, кто здесь сгорел, тоже был единственным источником света для последнего оставшегося — Жана Кирштайна. Он ждëт, что Марко снова придëт. Живой, мëртвый — неважно. Он видел его недавно, улыбающегося, возвышающегося, как чëртового ангела, и не хочет думать, что это было в последний раз. Если он посидит ещë чуть-чуть, то может увидеть его вновь. Тепла от разведëнного телами огня больше не исходит. Кость, до сих пор пленëнная дрожащим кулаком, словно вросла в кожу и слилась с собственным скелетом. Интересно, что это? Может быть, его фаланга? Ведь даже не факт, что она принадлежала ему, а не любому иному погибшему в этом треклятом бою, где Жан почему-то выжил, а Марко брезгливо надкушен и выплюнут наземь, как кусок тухлого мяса. Жан жалко посмеивается. Почему все разошлись? Разве они не хотят посмотреть на Марко? Жан хочет домой, к маме. Он же обещал Марко когда-нибудь угостить его маминым омлетом или даже на полноценный обед пригласить, познакомить, похвастаться: мам, у меня теперь есть друзья! Скоро перемешавшийся прах павших сметут, когда приглушëнный оранжевый наконец догорит. Жан сидит в холодной пыли липкого чëрного и то и дело оглядывается, ища его в каждой тени. Сжимает руку, сжимает веки, сжимается сердце — слëзы тушат объедки огня. Закрывает уши, чтобы не слышать, как ветер играючи разносит остатки Марко по воздуху, которым больше Ботт не дышит. Безымянная кость прижимается к мочке уха. Жан хочет, чтобы она что-нибудь сказала ему. Нашептала, как жить дальше, потому что он понятия не имеет как. Марко бережливо обхватывает его пальцы и отнимает от ушей. За слëзной завесой Жан видит лишь его силуэт в ласковом очертании хрустящих углей. Кирштайн не станет смаргивать жгучую соль в страхе, что исчезнет тот, кто сейчас сидит перед ним на коленях (они пачкаются в позорливом чëрном) и снисходительно улыбается. Как Марко может улыбаться, когда он мëртв? — Не думай, что я больше тебя не вижу. Так что не смей засиживаться за рисованием допоздна. Смешок Жана сменяется удушливым кашлем. Он не верил в загробную жизнь, но если так, то как принять смерть Марко? Кость неумело плавает в жановских слезах в углублении ладони, снизу поддерживаемой большой веснушчатой ладошкой Ботта. Если бы глотку не сдавливало, Жан бы сказал всë то, что не успел, Жан бы попросил Его что-нибудь сказать. Хотя бы что-то, хотя бы как умер. Вместо этого Марко с тихой усмешкой, похожей на треск огня, склоняется и чувственно целует свою-чужую кость. Слëзы Жана теперь блестят на его губах. Сохранившуюся вторую ладонь Марко медленно и привычно переплетает с его. Жан расплывчато видит, но заветного прикосновения не чувствует. Закрывает глаза, чтобы сконцентрироваться на ощущениях, а когда смущëнно открывает их заново, то Марко уже нет. Марко нет. Он всегда был малозаметным, куда спрятался на этот раз? Перед битвой с Женской особью Жан целует свою руку, держащую клинок так, как когда-то она держала..