и было первое слово

и было первое слово: - tibi commissum pietate superna, алыми агиасмами истинной подлинной чистоты, и славословили хоралы меж источений херувимских, и веяно было воспеть перед сынами помыслы «наречены», явиться, поднять взгляды с крестов, протянуть персты, коснуться творения, узнать первую действительную красоту, через боль и отчаяние, через любовь и помыслы, деятелей доброты, что вонзят клинки по рукоять, увидев наготу души - истерзанную, мученическую, в открытых саднящих ранах, и принимая это - возложить на опущенную голову венец, стирая соль с ланит, первую кровь, первое «молю», становясь диадой, и говорить, - он первое чувство, что наступил конец, когда пламенем полыхали написанные эпохи на сводах капелл, когда на его руках оказался первый ихор тех, кто не понял сути, он, опускаясь на колени, отрёкся ото всего, ведь так хотел, чтобы кто-то - точнее он - увёл его с перепутья, посмотрел туда, где под тонкой оболочкой человеческого сердца рождается новый мир, увидел, как по их венам струится искрами благодать, и сумел ухватить, - когда кто-нибудь из них ощутил, что темнота проникает меж трещин, и пришло время (будто бы) умирать: и они умирали, раз за разом, - боль становилась сильней, переламывала что-то внутри, но что-то все-таки возрождало, что-то, что было в миллиард раз сложней обычного, что люди считали высшим, поднимая взгляд к небу, что давно упало, и это стало их общей асебией, - таинством первой исповеди, «благослови и спаси», даже через бессилие и потери веры, умирая, раз за разом, не смотря на «господи, мне бы не чувствовать. ничего не чувствовать», и даже через пелену геены, чувствовалось, как два разрушения становятся остовами чего-то одного, - нерушимого, хрупкого, проклятого, спасенного, сожжённого дотла, как отдавалось последнее в шепотах губ «ради него», пускай и вместо души оставалась одна лишь мгла, но свет - истина, через переломы и изломы, - один лишь взгляд, рассеивал тьму, смотря, немного печально, но оставляя след, как оставался след и от потери и от праведного огня, но эта синева освещала даже спустя много (и ещё тысячи) лет, даже тогда, когда все подошло к правильному (нет, не для них) концу, даже, когда прощание стало огрехом первой рождённой любви... он, наконец-то, обратился истинным словом не к отцу, а к тому, кто, наконец-то, сказал истинно: прошу тебя, не уходи...