Песнь флейты и танец под звездами

«Кто обнял твою утомленную, но благородную душу? Там, в глубине грёз Там, в вышине небес»

      Привычная картина: между прилавками, задевая белые цветы, с бутылкой недопитого вина в одной руке и с лирой в другой, бежит бард. Смеётся звонко, не обращая внимания на оклики со спины.       Привычная картина для Мондштадта, вряд ли ещё где-нибудь такое встретишь.       Венти оказывается на главной площади очень быстро — преодолевает ступени с такой легкостью, будто вообще их не касается — и прячется за одной из колонн. И только когда разгневанный голос Дилюка растворяется в вечерних разговорах Мондштадта, позволяет себе выйти из тени.       — Венти?       Он резко тормозит, оборачиваясь на знакомый голос и заводит руку, держащую бутылку, за спину. Никакой опасности нет, это старая привычка, не более.       — Ох, добрый вечер, Путешественник. И… — Венти переводит взгляд. — Паймон.       Любезность в выражении его лица внезапно испаряется, а алкогольная веселость во взгляде меркнет и Венти делает шаг назад. Устремляет сосредоточенный взгляд куда-то в сторону, словно в попытке разрезать пространство: и стены Мондштадта, и дома, и прилавки с яблоками и закатниками. Лишь бы увидеть, что скрывается там, дальше. Возможно даже дальше, чем угрюмый лес.       Вокруг становится тихо. Слишком тихо для монштадтского вечера во время большого праздника.       Или то просто кажется?       Да, возможно кажется, потому что стоит Венти обернуться, поймав на себе взгляд недоумевающих глаз, ветер начинает резко гудеть высоко в небе и колыхать лепестки ярких цветов, донося до площади чей-то пьяный смех.       — Сегодня у кого-то снова выдалась тяжёлая ночка. — Говорит Венти нараспев. Может, он всё-таки немного перебрал сидра в таверне.       И после его слов всё вокруг снова приходит в движение.       — Думаю, — Итэр делает шаг вперёд, равняясь с Венти и всматривается в ту же сторону. — так и есть. Столько алкоголя выдержит не каждый.       Смех Венти — как и всегда — звенит и почти искрится. Сейчас, когда на площади кроме них никого, он кажется ещё громче обычного.       Словно сам воздух смеётся.       — Да, для этого нужно быть по меньшей мере кем-нибудь из Ордо Фавониус. Ну, мне пора, пригляди за городом!       Махнув рукой на прощание, он удаляется скорым шагом, спиной чувствуя, как переглядываются Итэр и Паймон. Возможно теперь у них ещё больше вопросов к Анемо Архонту. Возможно Венти даже мог бы поведать им историю случайного спасения, о котором он и сам узнал лишь спустя многие годы, но для этого понадобится бутылочка сидра и немного свободного времени, которого у него сейчас нет.       Ведь ветра доносят отголоски чего-то… нехорошего.       И тревожное сердце велит торопиться.       Мондштадт остаётся позади и пейзаж сменяется очень — слишком — быстро, превращая родные равнины в каменные леса. Здесь вместо сесилий — глазурные лилии. Вместо запаха вина из одуванчиков и ветряных мельниц — ветхие хижины и пыльный запах угля.       В Ли Юэ иначе вообще всё. Даже воздух кажется другим.       Венти неспешно бредет вдоль берега — у воды ощущения всегда становятся острее — и высмотрев все глаза в темноте наконец натыкается на знакомый силуэт.       На Сяо.       На Сяо, что опустил одну ногу в тихую реку и уронил голову на сложенные руки.       Видеть его таким сейчас — больно. По-настоящему. Смотреть — как упасть спиной на битое стекло, как пройти по раскаленному песку босыми ногами, как порезать палец о лист бумаги. Не смотреть — невозможно.       На нем ни единой видимой человеческому глазу раны, но Сяо всё равно часто и коротко дышит, словно ему пробили легкоё.       — Венти, — говорит он, не оборачиваясь. Хрипло. С надрывом. А затем молчит несколько секунд и, похоже, не решившись сказать что-нибудь ещё, просто ложится спиной на траву и закрывает глаза.       — Привет. — Бодро отвечает Венти, держа в голове мысль, что нельзя позволить голосу дрогнуть, — Давно не виделись.       Венти готов поклясться, что нет ничего особенного в том, чтобы встречаться вот так, в тишине ночи. Нет ничего особенного в том, что здесь больше нет никого, кроме них. Никого и ничего.       Только тихая песнь лиры растекается по воздуху и когда достигает ушей Сяо, то кажется, что его губы трогает едва заметная улыбка. В этом нет ничего особенного, хотя скорее всего он и будет отрицать, что может испытывать то, что обычно называют эмоциями.       Но это не важно. Пусть отрицает, если ему так хочется. Всё его сопротивление и угрюмость Венти мало заботят. На самом деле ему достаточно того, что прямо сейчас лицо Сяо становится умиротворённым, а пальцы перестают стискивать край одежд.       Закончив играть, Венти задает вопрос, на который заранее знает ответ:       — Что, старый болван снова отправил тебя разбираться со всем в одиночку?       Получив тычок в бок, Венти хихикает. Конечно, от такого ему не больно. Сяо и не позволит, чтобы было.       — Не смей… — силы в его голосе немного, но то, что он возмущается хороший знак.       Венти откладывает лиру в сторону и придвигается ближе. Хлопает себе по коленям. Сяо лениво разлепляет глаза. Смотрит сначала Венти в лицо очень внимательно, потом на приглашающие в объятья ладони. Ничего особенного, ведь кроме них двоих здесь никого нет.       Когда Сяо укладывает голову Венти на колени, то снова закрывает глаза. Глубоко выдыхает и молчит какое-то время. Потом всё же спрашивает несмело:       — Зачем пришёл?       Венти аккуратным движением убирает прилипшую ко лбу прядь волос Сяо и будто ненароком проводит по волосам. Ничего особенного, но нежность к Сяо нужно проявлять осторожно, небольшими порциями. Дать ему время привыкнуть. Позволить убедиться, что ничего плохого не случится, если он ненадолго расслабится.       — Не я же валяюсь без сил посреди Ли Юэ.       Сяо тихо усмехается и заглядывает Венти прямо в глаза. Потом протягивает руку и аккуратно касается пальцами его волос. Ничего особенного, он всегда так делает. Конечно, когда они только вдвоём.       Это такой условный жест. Значит, с ним всё в порядке и в этот раз обошлось. Значит, голоса внутри его головы утихли. Значит, незримые раны в душе немного подзатянулись. Большего Венти и желать не смеет, но всё равно напевает какую-то лиричную песню.       А потом наклоняется и прижимается губами ко лбу Сяо. Ничего особенного, просто поцелуй утешения. Он не может позволить себе делать это так часто, как ему хочется, но может оно и к лучшему.       В этот раз Сяо даже не возмущается. Не хмурит брови, не напрягается всем телом, словно готовясь принять бой. Словно опасаясь, что сейчас Венти вонзит ему стрелу сердце. Конечно, он такого не сделает, но Сяо просто не может по-другому, а Венти не может его за это винить. В конце концов, у него тоже есть старые привычки, от которых тяжело избавиться. И, возможно, им нужно ещё несколько десятков лет, или даже сотен, но в конце концов они оба обретут покой.       По крайней мере, самому Венти в это очень хочется верить.       Как-то давно, в одну из таких же беспокойных ночей, как эта, у них состоялся разговор. В тот раз Сяо так же лежал у него на коленях, закрыв глаза, а Венти перебирал его волосы. В ту ночь Сяо сказал, что из всех сновидений, которые он видел, ему хотелось, чтобы сбылось одно: там, где в поле белоснежных цветов, под тёмным небом, в сиянии луны и звёзд, он не сражался, а танцевал под печальную песнь флейты.       Венти тогда посмеялся и пообещал, что когда-нибудь этот сон обязательно исполнится.       С тех пор прошло очень много лет. Слишком много, чтобы невзначай напомнить о том разговоре, но слишком мало, чтобы о нём забыть.       Сяо, попытавшись лечь поудобней, вновь жмурится, болезненно изламывая брови и морща нос. Это выглядело бы даже забавно, не знай Венти, каких усилий ему стоит держать себя в руках.       — Дыши, милый.       Милый. Ничего особенного в этом нет, очередная крупица нежности, которая так необходима Сяо и которую Венти совсем не жалко отдать. На самом деле он бы мог отдать намного больше, но Сяо не разрешит. Не примет, словно всё хорошее нужно отвоёвывать, словно чужая забота теряет свою ценность, если для этого не нужно испытывать мучения.       Прислушавшись к совету, Сяо медленно вдыхает через стиснутые зубы, а потом выдыхает — получается судорожно — через нос. Резко хватается пальцами за чужое запястье, видимо потому что готов схватиться сейчас за что угодно, чтобы ощутить, что этот мир всё ещё реален. Ему нужно убедиться в том, что он не один сейчас, пусть этот зыбкий миг исчезнет с рассветом.       В этом есть свой плюс: на рассвете уже не будет так больно.       Венти снова целует его лоб, едва касаясь губами и напевает спокойную, незнакомую Сяо мелодию тихим «ла-ла-ла».       Когда он вновь замолкает, Сяо бросает небрежное:       — В Мондштадте праздник. Иди.       И продолжает держать чужое запястье.       — Обязательно пойду, как только перестанешь строить из себя умирающего.       Сяо сжимает челюсти и расслабляет пальцы. Пытается сесть, делая вид, что сердце не разбивает грудную клетку своими ударами. Храбрится из всех сил.       — Иди, я…       — Уже в порядке, — заканчивает за него Венти. Потом щурит один глаз и шепчет: — Я знаю.       Улыбка сходит с его лица, как только он отводит взгляд. Будем честны, это неприятно — когда тебя вот так пытаются прогнать. Особенно, когда это делает тот, ради кого ты проделал такой путь. Конечно, этот кто-то думает, что так будет лучше, но…       Боковым зрением он замечает, что Сяо пересаживается немного ближе и тянет руку, чтобы снова — Венти уже знает — его коснуться.       — Спасибо, — голос звучит тихо, приятно щекоча слух. — За то, что ты здесь.       Спасибо. В этом нет ничего особенного, обычное слово благодарности, но сердце Венти всё равно приятно сжимается, а по плечам бегут мурашки, словно от порыва прохладного ветра в жаркий день. Здесь нет никого, кроме них, поэтому взгляд Сяо будоражит, заставляя мысли вихрем проноситься в голове, всё быстрее и быстрее, пытаясь предугадать, что он собирается сделать.       Венти быстро опускает взгляд вниз, к губам — между их лицами расстояние меньше выдоха — а потом сам тянется вперёд, оставляя на память короткий поцелуй.       Ничего особенного, просто напоминание, что он действительно рядом. Что он придёт в любое время, спустя десятки лет или сотни, если это будет нужно. Что ему тоже хочется, чтобы тот самый сон сбылся.       Сяо замирает. Только часто моргает и прикусывает губу.       Между их лицами медленно пролетает светлячок, словно маленькая звезда и они оба улыбаются: Сяо едва заметно.       — Ладно, — с зевком говорит Венти, потягиваясь, — скоро начнёт светать. Вот теперь мне можно вернуться.       Они поднимаются на ноги и горизонт бледнеет, пусть солнце пока не начало над ним взбираться, будто давая двоим ещё немного времени перед разлукой. Давая мгновение на прощание.       Но что такое мгновение, когда ты живёшь так долго? Моргнуть не успеешь, а оно уже закончилось.       Сяо подбирает маску Яксы с травы, подвязывает её на пояс. Даже не смотрит на неё, его взгляд прикован только к Венти.       — Не могу тебя проводить, ты же знаешь.       Венти смеется: искренне и чисто.       — Я же Барбатос, вряд ли мне угрожают слаймы. Ещё встретимся!       Взгляд Сяо преследует приятным ощущением в груди ровно до границы с Мондштадтом.       И всё бы ничего, но всего на минуту Венти задумывается о том, что если Сяо мог отправиться с ним. Хотя бы ненадолго. Может быть тогда он даже перестанет называть Моракса старым болваном.       Конечно, Венти знает, что Сяо бы сам отказался покидать Ли Юэ, но Бог Ветров и Свободы может позволить себе немного предаться мечтаниям, неправда ли?       — Бродяжка!       Паймон жужжит над ухом, подсовывая листки с накарябанным текстом: Венти совсем и забыл, что ему нужно проверить домашнее задание желающих познать секреты поэзии.       Привычная картина Мондштадта днём: весь город болтает и дышит, в нём столько жизни, что некоторые бы могли позавидовать.       Но когда темнеет, нет ничего привычней, чем бард, что взобрался на статую Барбатоса на главной площади. Для Венти нет ничего приятней, чем оказаться в ладонях старого друга и почувствовать себя вновь маленьким лёгким ветерком.       Но сегодняшним вечером в каменных ладонях он увидел букет из сесилий, обвязанный ужасно знакомым оберегом Адептов Ли Юэ.