Юпитер, говорите?

Очередной Московский ЖК – причем Московский только по бумажкам, на деле же до цивилизации ещё пилить и пилить. У одного из подъездов стоит высоченный парень и курит. Закатное солнце отражается в его зелёных глазах, делая их янтарными. От пшеничных ресниц на щеки падает тень. Этот парень – Антон Шастун, но узнать его тут вряд ли кто-то сможет, контенгент не тот. Он смотрит вперёд, под ноги, на пыльную асфальтовую плитку, и очень старается не пялиться влево, впрочем, раз в двенадцать секунд он может позволить себе скользящий взгляд. Он реально считает эти гребаные секунды. Затяжка... Три... Пять... Семь... Выдох специально в подветренную сторону, чтобы можно было отвернуться – якобы от дыма... Двенадцать. На самом деле, он отворачивается не от, он поворачивается к. На лавке сидит не менее известный и так же никем не узнанный Арсений Попов, но сидит совсем не так, как можно было бы от него ожидать. Когда Антон увидел его таким впервые, треск шаблона был слышен на всю округу. В представлении Шастуна восьмилетней давности Арс должен был восседать – иначе не скажешь – на краешке скамьи, элегантно отклонившись назад, закинув ногу на ногу и запахнувшись в своё чёрное пальто. Как же ещё можно было представить петербуржца, если не так? В реальности же, что тогда, что сейчас, Попов сидит на спинке лавки, полы пальто раскинуты в стороны, ноги расставлены широко, а пятки крепко прижаты к доске. Арсений район держит, Шаст бы на это рот поставил, но, вероятно, в таком случае Арс бы район потерял. А что, ради такого-то рта. Курит Арсений тоже не интеллигентно – держит сигарету близко к фильтру, указательным и большим, и, хоть Шаст лично никогда его за этим не ловил, легко представить, как он сплевывает сквозь зубы. Вряд ли бы он так ловко сплюнул что-то, кроме слюны, но... Затяжка... Три... Пять... Новая сигарета. С таким Арсением и спиться, и скуриться можно на раз два. Раз... два... двенадцать. Арсений щурится на солнце и выдыхает дым носом. У него сигареты – тяжёлые, крепкие, вонючие. Без всяких кнопок, добавок и изысков. Такие, от которых даже бывалые курильщики типа Антона морщат носы. Арс не морщит. Он вообще поразительно пристально следит за всем, что оставляет на лице морщины. Тонкая подошва дорогущих кастомных ботинок отстукивает по лавке рваный ритм. Сидение после него – грязное, пыльное, на такое в чистых штанах не сядешь. Прилетает голубь, которого Арс спугивает внезапно громким матом. Антон не голубь, но вздрагивает тоже. Впрочем, он тот ещё голубь, конечно. Вот кто бы мог подумать, что этот "манерный и вообще графиня", так усиленно делающий вид, что он – богема, будет вести себя как заправский гопник? Графом Антон его теперь называет исключительно с сарказмом. Или с оргазмом, зная, как Арса от этого плющит. Он сразу становится как-то жестче, агрессивнее даже, словно пытается доказать, что он не голубых кровей. Хотя, Шаст точно знает, что голубых. Голубее некуда. В юности Арсений, по его собственным рассказам, недели не мог прожить, чтобы не попасть в руки хулиганов. Ничего удивительного. Эксперименты со внешностью – коса, обесцвечивание волос, опять коса, розовые футболки и модные джинсы... В девяностые годы в диком городке типа Омска подобные выкрутасы незамеченными не оставались. А ещё и профессия добавляла поводов прикопаться. Пришлось научиться говорить с гопотой на их же языке. Пришлось научиться драться. Пришлось огрубеть. В кислотной среде фиалки не растут, растут только сорняки. Даже если у них яркие головки, внутри всё равно ядовитый сок. Перед мысленным взором Шастуна мелькает яркая головка, совсем не жёлтая и не пушистая, как у одуванчика, а бледно-розовая и гладкая, и практически тут же представляется и сок, совсем не ядовитый и не горький, лишь немного солоноватый, но такой же белый, как одуванчиковое молочко... Он вязко сглатывает, хоть во рту и сухо, как в Сахаре, и тушит сигарету о край мусорки. Да пошло оно всё... – Арс? – Че? Хер через плечо. Где же ваш литературный язык, Арсений Сергеевич? Антон бы предпочел найти его в своей заднице, но там его точно нет. Пока нет. – Замёрз я. Погнали наверх. Они никогда не называют это место домом. Даже в случайном контексте. Дом – это там, где ждёт горячий ужин, душевные разговоры и совместные планы. В этой же квартире, в очередном Московском ЖК, их не ждёт ничего, кроме всепоглощающего жара, от которого плавятся кости, мозги, члены и будущее. Животная страсть, чтоб её. Холодная и рассудочная со стороны Арсения и нелепая и тяжёлая со стороны Антона. Всё честно. Арс плюёт в ладонь и тушит об неё же сигарету, а бычок щелчком отправляет в урну. Меткий, зараза. В лифте едут молча. Арс каждый раз с таким вниманием изучает его стенки, обитые строительным оргалитом ещё со времён сдачи корпуса, что Антон не удивится, если однажды обнаружит среди многочисленных объявлений о ремонте написанное жирным маркером "Шаст пидр". Или там "О" на конце? Ему б хотелось одну "О" на своём конце, но они ещё ни разу не менялись ролями. Арсений снимает обувь, толком не расшнуровывая и сминая задники, и педантично моет руки, пока Антон раскладывает диван. На сложенном они не помещаются даже в шестьдесят девятой. Их встречи – единственный случай, когда оба жалеют, что вымахали такими высокими. Каждый раз Антон думает, нафига они по итогам складывают диван обратно, а потом вспоминает, что одним из условий сдачи ему квартиры было "девок не водить". Мог бы он, конечно, шуткануть, что вот смотрите, как вы просили, никаких девок не вожу, но я у вас тут все же трахаюсь, но тогда велик риск вообще лишиться помещения. И Арсения вместе с ним. К такому он пока не готов. Арс никогда особо не церемонится в постели – берёт всё, что хочет взять – но всё же даже сквозь подобный эгоизм проявляется своеобразная забота. Он никогда не ставит Антона на колени, зная о его травме, никогда оставляет Антона без оргазма и никогда не оставляет на нём следов. К следам же на себе относится наплевательски – одним синяком больше, одним меньше... У них хорошие гримёры. Антон понимает, что сегодня их обоих вряд ли хватит на что-то долгое и полноценное, а потому даже не пытается настроиться. Даже не пытается достать презервативы. Сегодня – случайный день между съемками и у них есть всего два часа на общение друг с другом, прежде чем придется снова возвращаться к людям. Когда Арсений заходит в комнату, Антон уже лежит на диване по диагонали – иначе не влезает. Он не сомневается, что в процессе Арс перетянет его ровно поперёк, чтобы голова свешивалась вниз, но начинать с такой позы – увольте. Арсений стягивает футболку через голову и комком кидает к вещам Антона, сваленным кучей на кресле. Джинсы летят туда же, причем одной штаниной навыворот. Безалаберное отношение к шмоткам Арс не показывает никому, кто не входит в его личный близкий круг. И Дима, и Стас, и даже Сережа всё ещё думают, что он модник, живущий от шоурума до шоурума, и что у него дома есть гардеробная. Есть, конечно, только в ней свален всякий хлам. Антон смотрит на приближающегося Арса вверх ногами, перевёрнуто, и от такого ракурса привычно начинает кружиться голова. "Сейчас я вам покажу самое главное своё умение"... У ловли снежинок и у минета много общего, оказывается. Шаст уже готов, рот уже открыт. Арс ещё медлит. У него на лице совсем не мягкое и не возвышенное выражение. Оно скорее хищное, жесткое. Движения немного резки, но очень точны. Он весь как взведённая пружина. Арс никогда не стонет. Антон старается, вертит языком, двигает головой навстречу, пока не устает шея, но максимум, чего он добивается – это гортанный хрип. Арс склоняется ниже, становится над Антоном в лёгкую планку, прижимается к его лицу пахом впотную и кусает выступающее ребро. Антон же никогда не скрывает стонов. У него нет никаких пунктиков на счёт своей мужественности или, наоборот, немужественности. Ему не надо никому ничего доказывать и никакой образ поддерживать. Он громкий не только в "громком разговоре". Он стонет и тут же чувствует, как Арс двигается вправо, не вынимая из его рта член, давя им на щеку изнутри. Затылком Антон чувствует край дивана. Ещё пара безсистемных толчков – и он всё же сползает головой вниз. Говорил же, что так будет... Арс тут же загоняет глубже, жарко выдыхает, сгибает локти и роняет голову, упираясь лбом в выступающую тазовую косточку. Антон возбужден настолько, что у него даже не стоит – слишком тяжёл ствол от прилившей крови. Он лежит на животе, сантиметров на пять всего не дотягиваясь до пупка, и пачкает кожу смазкой. Да, возможно, они не менялись ролями, потому что Антон слишком большой. Арсений никогда даже не пытался в горловой минет, вместо этого он наловчился так вертеть языком, что Антон был близок к бессознанке, когда всё же кончал. Вот и сейчас Арс делает что-то такое, как-то по особому лижет уздечку, что у Антона закатываются глаза. Ещё через пару минут у него окончательно не остается сил на инициативу. Арсений как всегда всё может сделать сам. Всё же, что может сделать Антон – это окончательно расслабиться. Арс двигается и в нём, и на нём, активно подводя их обоих к краю, а Антон продолжает только скулить. "Братан, ты меня трахать будешь?" оказалось пророческим. Арс не любит, не ласкается, не играется... Он именно что трахает. И именно по-братски, потому что о чувствах между ними речи никогда не шло – оба оказались не так скроены. И тем не менее... Мир вдруг становится тесным, колючим и концентрируется на губах Арсения. Антону хватает секунды, чтобы сорваться в оргазм, и Арсений практически тут же кончает следом. Антон глотает, буквально горлом выдаивая из Арса остатки удовольствия, и пытается выключить вертолёты в голове. Спустя ещё полчаса они сидят на кухне и пьют чай. Точнее, Антон чай, а Арс почти чифир. Он всегда заваривает пакетики так крепко, что от послечайных поцелуев на языке у Антона потом горчит ещё пару часов. Антон смотрит на солнечные блики в голубых глазах, на родинки, половину из которых за каким-то хреном тщательно замазывают к съемкам... И в очередной раз ловит себя на недоумении. Арсений – человек парадокс. Он небрежно скребёт ногтями щёку. Была б его воля, он бы вырастил на лице Тайгу до самых ключиц. Но образ есть образ – его должны видеть глянцевым красавчиком. Антон по себе знает – некоторые провинциальные замашки вытравить нельзя даже дорогим лоском, наведенным снаружи. И хоть Арсений не глушит пиво литрами, не стреляет у прохожих сигаретки и мобилы и не гоняет на разбитой вхлам копейке, уличные привычки в нём никуда не делись и иногда просвечивают особенно ярко, стоит ему только немного ослабить над собой контроль. Можно вывезти мальчика из Омска, но Омск из мальчика – никогда. Арсений в первую очередь омич, хмурый, кусачий и зубастый, резкий на слово и не особо терпимый к окружающим. А уж потом он петербуржец, москвич, звезда и Бег весть кто там ещё. Антон знает, что в интернете им недавно придумали новый гимн – Венера-Юпитер играет из каждого утюга, а малолетки романтизируют их, двух не особо интеллигентных мужиков, подгоняя под слова... Ты Москва, я Питер. Ну как же. Почему нет песни "Ты Омск, я Воронеж, бушь клювом хлопать – бабло проворонишь"? Ты Омск, я Воронеж, с другими ты груб, а со мною стонешь. Ты Осмк, я Воронеж, а про "графство" ты гонишь. Это всё было бы куда ближе к правде, чем эти космические сравнения. Где Юпитер, а где Омск, ну... Антону греет душу, что он практически один такой, кто знает Арса настоящим. Его жена и родители не в счёт. Они никогда не в счёт, когда дело касается Антона. Арс сам говорил это и не раз, и это было самым сильным признанием, которое Антону удалось от него получить. Арсений же... Просто Арсений. Он не утруждает себя сложными пихологически-завернутыми конструкциями – вся его вычурность наносная, нарочная, надуманная и ещё миллион слов на "н" в подобном значении. Антон не жалуется. Антон привык. Антон остаётся в квартире, пока Арс идёт заводить машину. Антон складывает диван, чтобы через пару дней разложить его снова.