To remember.

Начать стоит с того, что идея вести своего рода дневник возникла в моей голове достаточно спонтанно, равно как и неожиданное желание совершить вечерний моцион по залитому сиянием заката Цетусу. Сложно сказать, почему из всей Солнечной системы с её богатством и разнообразием пейзажей я решил осесть именно здесь. Наверное, дело в климате. Что-то особенное было в освежающем морском бризе, в убаюкивающем шуме прибоя, в ласковых прикосновениях лучей золотого солнца. Это природное великолепие, ласкающее все органы чувств сразу, порой даже заставляло забыть о том, что в прибрежных водах обитают смертоносные шарраки, окрестности регулярно патрулируются войсками Гринир, а ночной покой как рукой снимает пронзительный вой бродящего по равнинам Эйдолона. Цетус едва ли можно было назвать мирным и безмятежным райским уголком, но меня всегда тянуло к людям. Не взаимодействовать с ними активно, Бездна упаси. Скорее, ощущение присутствия жизни для меня было своеобразным якорем, что не давал мне отплыть в безбрежные воды неудержимой паранойи и позволял спокойно спать по ночам, не вздрагивая от каждого шороха. Рефлексы, отточенные десятилетиями тренировок, медитаций и службы в Скории, никуда не исчезли, но тягостная необходимость военного времени — пребывать в постоянной боевой готовности даже во время отдыха — постепенно ушла сама собой. Унум любила остронцев и заботилась о них, поэтому места безопаснее, чем Цетус, на ближайшие несколько миллионов квадратных километров попросту не существовало — Серая Мать, заросшая буйными лесами, кишащая агрессивно настроенными батальонами Гринир и не менее агрессивной фауной (в том числе и заражённой), не была самым гостеприимным местом для проживания. Конечно, меня какое-то время подмывало заглянуть в башню Унум, чтобы узнать, что же там внутри, но местные очень ревностно относятся к своей хранительнице, да и моё любопытство едва ли было сильнее, чем их попытки сохранить свои секреты, поэтому затею я бросил. Предсказания меня тоже не интересовали — я всегда придерживался мнения, что человек сам является творцом своей судьбы. Конечно, весьма уязвимая точка зрения, — может ли раб творить свою судьбу, если за него решают Золотые Повелители? — но я никогда не был философом, и длительные беседы с Гомайтру Энтрати меня скорее выматывали. Так зачем же вести записи? Справедливости ради, я до сих пор не могу дать единственно верный и точный ответ на этот вопрос. Зачем люди оставляют улики своего существования в этом мире, будто неловкие воры-дилетанты, крадущиеся сквозь чужую ночь? Наверное, пока жива память о них, живы и они — как видения Бездны, поднимающиеся из небытия в далёкой дымке воспоминаний. Я не знаю, как долго я живу в этом мире. У меня нет даты, которую можно было бы назвать днём моего рождения, ибо я уже умер и родился заново — если так можно назвать пробуждение среди груды обломков Резервуара где-то в полуразрушенных дворцах на Луа. У меня нет воспоминаний о собственной жизни до инцидента на Заримане — только едва различимые обрывки, будто где-то подсмотренные, такие чужие, но от этого не менее желанные. Я помню сон второй, моменты до забвения: Скорию, убийственную тишину и смертоносный вес клинков — по Каме в каждой руке. Изысканно выполненные, как линза идеальной формы, и элегантные, как грязное убийство своего коллеги-архимедиана ледорубом где-то в вечной мерзлоте Европы. Всё это — лишь новейшая история, наложенная на уже выточенную и самостоятельную личность, коей я и являюсь. Несколько земных дней назад Зуул-Рада, сына рыбака, разорвали дикие каваты. Приятный был паренёк, но немного не от мира сего. Казалось бы, одни только полуночные вопли оживших останков древнего Владеющего Разумом должны были послужить предупреждением, что снаружи, вне зоны досягаемости Унум, в тёмное время суток лучше не находиться. Но Зуул-Рад не был просто каким-то рыбацким отпрыском — он был поэтом. Его душа стремилась в необъятные дали воображения, его фантазия рисовала чудесные картины давно минувших славных дней, его язык облекал всё это в приземлённые слова. Мне кажется, у него не очень хорошо получалось, но он искренне старался, и только за это его стоило бы похвалить. Однажды ночью, видимо, когда на него напало вдохновение, он выбрался за врата. Понятия не имею, кто был на стрёме в ту ночь, но явно не Конзу, потому что Конзу точно не отпустил бы дурачка в равнины в такое время, а заодно и навесил бы ему древком своего копья по голове. Его останки нашли утром — ячейка Тэнно работала на местности. Работа когтей и клыков васка каватов являют собой не самое приятное зрелище, это уж точно. Вот так просто, по обыкновенной случайности, кончается бесславная история Зуул-Рада. Надо полагать, Провидение больше любит прозу, нежели поэзию, и в таком случае я могу быть за себя спокоен. К чему я всё это рассказываю? Как минимум, если я увековечу существование незадачливого поэта в строках своего дневника, он не останется безымянным никем, потерянным в безжалостном течении времени. Впрочем, я лукавлю: в первую очередь я делаю это для себя. Я не знаю, как долго я жил, и я не знаю, сколько мне ещё отведено. Я знаю точно: моё время однажды кончится, и поэтому я бы хотел облечь свою память в гибкий текст, чтобы моё “Я” продолжало жить, пусть и частично, на страницах этого журнала, который некогда был моим. И если в процессе мне повезёт спасти таким образом память о других людях, которых я встретил, и событиях, которые я пережил, то так тому и быть. Это даже к лучшему.