Кляни покуда дышишь

Она – свет, он – тьма. Она могла смотреть в кварцевые пучины и клясть грубо, ужасаться его силе и понимать, что таких, как они, больше нет и никогда не будет. Ибо подобное притягивает подобное. Это же подобное каждый раз находило мерцающий отклик в её жилах и ещё глубже, отчего крепла девичья сила наравне с ненавистью. Было что-то ещё. Было и смешивалось в неистовстве властно-страстных касаний и рьяных поцелуях, режущих сильнее горных пиков, в конечном счёте теряясь между телами. Когда губы окрашивались металлом, а чужой запах морозной зимы и ладана проникал под кожу. Родной. Следовал за ней шлейфом-призраком во все края и грязные подворотни, когда бежала загнанным зверем, рвалась ввысь крыльями под корень изломанными. Знала, что он найдёт – чувствовала, как нить всё наматывалась в клубок в руках загребущих. Не порвать, не перегрызть её ни зубами, ни гришийским лезвием. Вены разве что вспороть, да и то с того света достанет. Клеймил её без спроса, вдобавок именем своим привязал намертво. Александр. Во снах? – тех чёртовых перенесениях по натянутой нити – слетало имя бездумно с искусанных губ и жадно вбиралось её пленителем, её монстром, отчего неестественная чернота заслоняла бледную радужку, вытесняла её в моменты слияний, что рассыпа́лись кучей бесконечностей – тех, что прожил Дарклинг, Чёрный Еретик и Генерал Кириган. Всё он один. Беда вожделения сгубила. Алина отдалась ей всецело в руки – его руки. Пороками покрытые и ими же щедро делящиеся. Взрастил на них Заклинательницу. И вечности ей не хватит, чтоб утолить голод. Когда бёдра её двигались в заученном темпе, и их окольцовывали ледяные пальцы. Когда глотку её чуть ли не до мяса кусали острые зубы, сменяясь иногда на благодатный язык. Чтоб просила об этом, молила его – безбожного святого. Когда толчками пагубными выколачивался из неё дух неукротимый, и нрав девичий наматывался на руку, как грива серебряная. Когда внутри она пылала адским что ни на есть огнём, а сила рвалась с поводка наружу – в мир. Точно в сумасшествии Алина надеялась испепелить его своим светом, дать волю обглодать до костей, одарить чудовище хоть толикой боли, кою приходилось вытерпливать ей дни, недели, месяцы, начиная отсчёт с палатки в Крибирске; ту, что вынашивала и досель, словно дитя под сердцем. Но, конечно, боль ему чужда. Сталкивались лицом к лицу две силы – единственные в своём роде. В дикой, первобытной агонии бились они… …ласкали. Никак не могли одержать верх одна над другой… …голубили. Ибо установившемуся балансу не четы были громкие непринятия и канувшие в пасть вечности корысти. Вспышками жгучих солнц озарялось пространство, подобно самой настоящей скверне. Спасительными языками метались тени, остужая зной, подобно прикосновениям святых. Вспороть бы кожу слой за слоем, драть беспощадно и без остановки, чтоб избавиться от имени-отметины, освободиться. Вот только Алина знала, что напрасно. Думала так, пока собственноручно клинок не всадила по рукоятку в плоть тёплую. И когда его не стало, она ощутила, что безвозвратно утратила частицу, которая никогда не должна была расставаться с ним, которая долгими беспокойными ночами взывала к его тьме, за что проклинать впору было бы себя. Она проклинала. Проклинает. Будет проклинать покуда дышит. Ведь в тайных грёзах обволакивали тени, тянулись греховными руками и защищали от холода Заклинательницу Угасшего Солнца лучше любого одеяла. Любовно. Ржавой оковой и бременем непроглядной ночи, где не светили звёзды. Желанней погремушек-усилителей, что сожгла и стёрла в пыль под ногами – голой себя чувствовала. Свободной! Весь мир на блюдце с золотой каёмочкой перед тобой, Алина! Санкта-спасительница, что искоренила заразу-Каньон, выжгла своим светом-даром порождений тьмы крылатых. Героиня всея Равки, чьё имя благоговейно шепчут и заточают в народные оды. Врага своего низвергла в небытие. Такого ли уж злейшего? Такого ли уж немилого, как ты вбивала в голову свою ясную? Так отчего морской солью жгут твои глаза, что выколоть их мыслишь? Оказалось, та частица была её сутью, и чтобы это осознать, ему стоило забрать её с собой. В никуда. В проклятое ядро мироздания – туда, куда не добраться никаким иглам-лучам, червоточиной отравляя и его, как и всё, к чему прикасался; прежде пустив ядовитые отростки в Алины сердце – неполное ныне, надтреснутое. Чтоб залатать гнойной коркой, оставить наедине с диковинной неполноценностью в груди, на прощанье там капнув чернильной кляксой вины – пусть та осваивается и разрастается. Да насмехнуться плотоядно из закутков, иногда в кошмарах – достать даже в них, плевав на законы смерти. Наказать свою Сол Королеву без трона и Короля, поцеловав прежде призрачно в лоб. Как матери своих детей, желая снов сладких. Только она не заснёт. «У тебя это вышло» – шептала судорожно Алина. В поту, одолеваемая ломкой. Руками комкала чистейший чёрный шёлк. Тонула. Снова и снова глотала кровь – его кровь. Не могла захлебнуться. Хотела. В луже той купалась, как в пряных, с лепестками роз купелях. С головы до пят крылась алым, как второй кожей. Убийца. Чем лучше ты своего наставника? Перебрала у него всё, высосала до дна – ненасытная. Так мучься! Он бы гордился. Прямо сейчас с улыбкой, сотканной из мрака, наблюдает за ней. Алина видит странный блеск пыльцы на губах – печали? – и слизать тут же тянется. В ловушку разума-предателя своего попадает. На воздух раз за разом напарывается – а лучше б на нож. Или секиру. Да так, чтоб побольнее (как ему было). Не может остановиться. Её личный круг сансары. Тщетно кричала – волькры приняли бы за свою, да и тех нет. Всех уничтожила. Себя забыла. Она всё звала... звала звала звала его в ночи, пепельным именем на языке кашляла, но ответом служила лишь непривычная пустота, что отныне делила с ней покои с тёмными резными стенами и жизнь.