Пожатие плеч

С чего бы начать? Только я успеваю об этом подумать, приезжает очередной лифт. Я впиваюсь взглядом в людей и натыкаюсь на Воропаеву. Вот тебе и доброе утро. — Уже ждешь? — издевается она. — Волнуешься, небось? Может, пойдешь к Потапкину? К сожалению, я не успеваю быстро сформулировать достойную колкость — как раз в эту секунду приезжает второй лифт, и я автоматически отвлекаюсь. От этого Саша приходит в еще больший восторг. — Так когда твоя подружка обещалась приехать? — Воропаева смотрит на свои часы. — Или она не в курсе, что рабочий день уже начался? Она попала сюда по блату, но спуску ей давать никто не будет. — Родная, может, это тебе нужно пойти помогать Потапкину? Записывать кто во сколько пришел… Я едва сдерживаюсь, чтобы не послать ее ко всем чертям. Вместо этого я поступаю гораздо, гораздо лучше и просто ее игнорирую. — Только вот отец не любит опоздания. Скажи ей об этом, если она соизволит сегодня явиться. Я оборачиваюсь (Хотя зачем? Я же ее игнорирую), но Воропаева уже стучит каблуками по направлению к рабочему месту. — Не обращай на нее внимания. Рядом со мной оказывается Кира. В перегрызании глоток с Воропаевой я и не заметил, что она тоже только что приехала. — Я и не обращаю. — Она, наверное, забыла с утра сцедить яд. Я бы напомнила, но, знаешь, она переехала от нас. — Наверное, ты сильно по ней скучаешь. Мы вдвоем от души смеемся. Улыбка Киры очень мягкая. И вообще Кира мягкая, всегда была. Поэтому я до сих пор не верю, что они с Сашкой — родственники. Может, по этой же причине в моем мозгу одна записана как «Воропаева», а другая как «Кира». — Подождать с тобой? — спрашивает она. — Ты столько рассказывал, мне хочется ее увидеть. Заманчиво, конечно. С Кирой мне легко, она всегда за посмеяться, обсудить Воропаеву, но я снова напоминаю себе о необходимости держать между нами невидимую границу. — Не хочу, чтобы тебе влетело из-за меня от отца. Я бессовестно вру. Юрий Воропаев физически не умеет злиться на Киру. — Как хочешь, — жмет плечами она. — Тогда хоть потом познакомь меня со своей Катей. — Конечно. Я чувствую себя последней скотиной, когда она уходит. Но ничего не попишешь. Мысленно напоминаю себе не забыть черкануть Кристине пару ласковых. Это ведь она просветила меня насчет чувств Киры. Жил ведь спокойно, и на тебе. Я жду еще несколько минут, нервно поглядываю на часы. Может, стоит позвонить? Не припомню, чтобы Катя когда-нибудь опаздывала. Тут либо упал метеорит, либо… Приезжает еще один лифт, и я вижу знакомое лицо. То есть лицо-то знакомое, но что-то в нем категорически поменялось. — Прости-и, — едва выйдя из лифта, протягивает не кто иной, как Катя Пушкарева, — я вышла вовремя, но случилось непредвиденное. И тут Катя приподнимает юбку так, чтобы я увидел ее колени, и мы оба пялимся на ужасного вида ссадину. — Опять ходила и думала одновременно? Она улыбается, и я понимаю, что именно в ней изменилось. Брекеты. Я и забыл, что ей собирались их снять перед Германией. В нашем общении они никогда не представляли собой важного дела. Можно сказать, брекеты ассоциировались у меня с подругой. Были ее неотделимой частью. Но теперь, когда их не стало, умерла какая-то важная страница истории. Хотя, если честно, Кате это очень шло. Но с этой ссадиной нужно что-то делать. Не хватало, чтобы у Пушкаревой началось заражение крови. — Пойдем, я знаю, где тебя можно подлатать. Мы пришли в мастерскую к Милко. Только там работал человек, готовый всегда прийти на помощь. И нет, это не Милко. — Не слушай его, Катя, — улыбаясь, произносит Ольга. — Заражения крови у тебя не будет. Просто Андрей боится вида ран и стесняется в этом признаться. Я, сжав зубы, наблюдаю, как она ощупывает ужасную ссадину на ноге Кати, сидящей на диванчике, прижигает перекисью, потом мажет чем-то отвратительным и накладывает повязку. Ольга младше моей мамы, намного, но рядом с ней у меня возникает ощущение, что я ее сын. Постоянно. — Не говори ерунды, — пытаюсь возразить я, — просто я не хочу, чтобы из-за меня она умерла. — Как скажешь. И Катя, и Ольга снисходительно мне улыбаются. — Ну вот, — после того, как дело было сделано, Ольга помогает Кате подняться. — Хорошо, что повязка не видна под юбкой. Тебе очень идет длина миди. Говорю тебе как помощница знаменитого кутюрье. — Спасибо вам большое. — Глупости, обращайся ко мне на «ты». В суете я не успел рассказать Ольге, что теперь Катя будет у нас работать. Так что я подхожу к ним и исправляю это недоразумение. Чуть позже мы выходим в коридор, и я прикидываю, с чего лучше начать Катино знакомство с «Зималетто». Наверное, стоит отвести ее к Георгию, чтобы он смог ее оформить. Я, конечно, поучаствовал в ее устройстве, но бюрократию необходимо будет соблюсти. Чтобы не тревожить родителей, и чтобы у Воропаевой не было повода для злорадства. В том, что Катя принесет «Зималетто» пользу, я ни грамма не сомневался. Можно сказать, я сделал большое дело, когда предложил ей пойти к нам. Жаль, что пока это понимаю только я. Как будто прочитав мои мысли, Катя заговаривает о том же: — Твои родители не против, что ты приглашаешь на работу друзей? — Ну, — мнусь я, — я ведь не всех приглашаю. Считай, что на тебя я израсходовал свои монетки. — Я так понимаю, они не обрадовались. — Да и фиг с ними. — Мне вдруг становится смешно, так как с родителями мы провели немало времени, обсуждая эту тему. И я явно не был таким дьявольски смелым. — Ты же не на президентское место метишь. В финансовом летает перекати-поле, я тут, вообще-то, всех спасаю. А будут артачиться, найдем тебе работу покруче. — Спасибо, — Катя встает на носки и целует меня в щеку. — Ой, прости. — Она трет место поцелуя. — Там ничего не осталось, ты же не пользуешься помадой. — Ну да. Я замечаю, как она краснеет, но не понимаю по какой причине. Иногда ее женская натура ставит меня в тупик. Но вместе с тем у нее масса других достоинств. Например, с ней можно обсудить футбол. А я страсть как его люблю. В университете я отобрался в местную команду, и Катя, когда мы стали общаться, не пропускала ни одного матча. Ее отец — болельщик, и Катя говорит, что это передалось ей на генном уровне. — Просто я тебе не рассказывала, но дома я настояла, чтобы родители взяли кредит и купили новую машину. Ты не представляешь, что за развалюха у нас была до этого. Ее и машиной-то трудно назвать. Так что эта работа для меня очень важна. — Я рад. А теперь хватит благодарностей, пошли, сегодня нам еще многое предстоит. После Георгия я провожаю Катю до финансового отдела. Мне слегка совестно оставлять ее там одну, так как Ветров славится нелегким характером. По правде говоря, после Воропаевой он второй по гнусности человек в нашей компании. Но я верю в душевные силы Пушкаревой, как и в то, что своим умом она сможет покорить любого, даже такого, как Ветров. — Ну, ни пуха! — К черту. Когда она уходит, я стою еще пару секунд под дверью, надеясь — не знаю, — услышать, как Катька сражает всех наповал. Но, наверное, для этого нужно подождать хотя бы до обеда.

***

После всего я решаю, что неплохо было бы заглянуть к Воропаеву в его президентский кабинет и уведомить, что лучший сотрудник приступил к выполнению своих обязанностей. И я имею в виду не себя, конечно, а Катю. — Ну что ж, хорошо, — ради такого дела он откладывает бумажки и предлагает мне присесть. — Мы разговаривали об этом с Пашей, он не очень доволен, что мы нанимаем по знакомству. Но если ты уверен… — Я уверен. — Значит, Катя Пушкарева. — Воропаев как будто исследует ее имя. — Подруга? Знаешь, Андрей, скажу честно, женщина, с которой хочется дружить, нередко становится твоей женой. Это я тебе по опыту говорю. Все мы знаем эту грустную историю. Но он это серьезно? — Чего? Катя?.. Да не-ет, все не так, это же Катя. Я в жизни не подумаю на ней жениться, как и она выйти за меня замуж. Что это вообще за бред сивой кобылы? Мама моя напела? Я молчу о том, что вообще не думаю о женитьбе. Это не его ума дело. — Твоя мама мечтает, чтобы ты женился на Кире. И тогда у нее появится официальная причина называть ее своей дочерью. Хотя я знаю, что она и так это делает. По идее мне должно было стать неловко. Но Воропаев — не моя мама. — Андрей, я прекрасно вижу, что ты не питаешь ответных чувств к моей дочери. Да, ты, наверное, в курсе, что она влюблена в тебя. И это не удивительно, ты всегда был у нее на глазах. Но я хочу, чтобы ты пообещал мне одну вещь. Вы люди взрослые… …вот после такой фразы обычно ожидаешь какой-нибудь подвох. — Не делай ей больно. Я не прошу потакать ей, так как уважаю свою дочь. В скором времени она разберется сама, что не нужна тебе. Но она молода и пока еще летает в облаках. Поэтому, если когда-нибудь на твоем горизонте появится девушка, с которой у тебя будет что-то серьезное, — на этом он многозначительно поднимает свои красноречивые брови, видимо, намекая на мои интрижки с моделями, — скажи об этом Кире. Даже не знаю, что ответить. Воропаев глядит на меня глазами своих дочерей. Они такие же светлые, как у Киры и Кристины, и такие же требовательные, как у Воропаевой. — Я понял. — Спасибо, дружище. Я встаю и пытаюсь разобраться, что только что произошло. Он вроде как взгрел меня, а потом дал понять, что я все еще сын его лучшего друга и всегда могу к нему обратиться. Гребаная воропаевская натура. — Насчет твоей подруги, — добавляет он, когда я уже держусь за ручку двери. — С этого дня у нее начинается испытательный срок. Ты знаешь правила. И он снова утыкается в свои бумажки. Я же говорю, гребаная воропаевская натура.