Мир слишком душный.

Я вырос очень слабым и болезненным ребёнком. Занятиям спортом я предпочитал отсиживаться в библиотеке, обложившись книгами. Меня часто мучали мигрени и спазмы, в еде я был очень привередлив, потому часто страдал от болей в желудке. Я был слаб и душой, и телом. В семье никому не было до меня дела. Лет в семь ко мне прислали няньку, которая выполняла роль горничной и время от времени следила за состоянием моего здоровья. Женщина была очень неприятной внешности, в тот момент ей шёл тридцатый год, но выглядела она на все пятьдесят. Меня пугало её присутствие и излишнее наблюдение. Просыпаясь с утра, первым, что мне встречалось – это её пристальный прищуренный взгляд. От него бросало в холодный пот. Меня пугали взрослые. Они казались слишком умными, и я боялся показаться посмешищем. Родители меня почти не замечали. Низкий, безжизненный голос отца доводил до слёз. Даже когда N. вёл спокойный разговор, я содрогался и испытывал ужас. Он казался мне живым мертвецом с бледным худым лицом и острыми очертаниями, с длинными угольными волосами и уставшим, тяжёлым взглядом. Мать же представляла из себя деловую богатую самку. Ей не было дела до семьи: деньги – её всё. Она закатывала истерики перед мужем по поводу и без, и, главное, что я понял ещё давно – стыдилась меня. Из окружения матери никто не знал, что у неё есть сын. Подружки, которых она приводила домой, принимали меня за слугу и по-скотски обращались. Как-то раз, одна похотливая стерва, приглашённая родительницей, пыталась склонить меня к близости. На тот момент мне было тринадцать лет. К своему четырнадцатилетию я взял в привычку дольше задерживаться где угодно и с кем угодно, лишь бы не приходить домой и не видеть отца с матерью. От этого занятия я пару раз встревал в неприятности, и после них становился ещё подавленнее, чем если бы я через силу вернулся домой. Впервые это произошло на чердаке школьного здания. Из высокого окна с солнечной стороны было отличное освещение, и, вероятно, пару раз в семестр это место приводилось в порядок, так что тишь и комфортная изоляция присутствовали там всегда. Но не в тот роковой день. Я увлёкся прочтением "Закатного солнца" и совсем не заметил открывающийся люк в моё убежище. Это был, – как банально, – мой заклятый враг. Не знаю, чем я его так зацепил, что он безустанно дёргал меня, хотя мой внешний вид полностью подходил под образ "жертвы". Может быть, он латентный гей, с переизбытком тестостерона в крови? Вот ему и нравится строить из себя альфача с пристрастием к хилым одногруппникам. Ещё с минуту я не отрывал взгляда от книги, но высокая тень, полностью накрывшая меня, заставила вздрогнуть и сразу замереть. Мы медленно пересеклись взглядами и, казалось, он был зол и раззодорен одновременно. – Ах, вот ты где! Я тебя по всей школе обыскался. В библиотеке сказали, что бледный смазливый псих сегодня не соизволил приходить, – презрительно хмыкнув, он вгляделся в название книги, которую я пытался тихо задвинуть за спину, – но, как оказалось, ты просто крысишься на грязном чердаке... кстати, тебе идёт здесь находиться. Я ничего не мог сказать, тревога и страх сковали меня, пальцы рук твёрдо впились в обложку книги, с полминуты я не дышал. После, резко оттолнувшись от пола, я помчался к люку и запрыгнул прямо в него. С высоты в два с лишним метра сильно ушибло колени и растёрлись в кровь ладони, секунду отдышавшись, я помчался по лестнице к выходу. Стоя уже около порога школы и судорожно глотая воздух, мне в затылок с верхнего этажа прилетела книга. Я забыл её в том, отныне ужасном, месте. Придя домой, я через силу проглотил уже остывший ужин, запивая холодным кофе и кривясь от собственной жалости. Следующий унизительный для меня раз произошёл, когда случилось остаться на классном дежурстве, на котором я и решил отлынуть от родни. Закончив ленивую уборку, вдруг послышался щелчок замка в двери.《Кому хоть приспичило явиться сюда?》– первая мысль резко сменилась осознанием того, что дверь не открывали, а заперли. Послышались удаляющиеся шаги в коридоре. Я резко спохватился и подбежал к двери, начав её колотить, с просьбами открыть. Стук не прекратился даже, когда щелчок раздался снова: меня охватила паника. Дверь приоткрылась, и с обратной стороны показалась голова... голова классного руководителя. Преподаватель выглядел испуганно, но не менее испуганно, чем я. – П-простите? – мне было неизвестно как реагировать на спокойный и уставший взгляд учителя. Я расчитывал на укоры и гнев, но... – Ты меня извини, надо было проверить кабинет, но больше так не задерживайся, хорошо? Тебе наверняка пора домой, так что идём, выходи. Шагая по улице, я смиренно склонил голову к земле, глотая слёзы. Мне было жутко стыдно: напугал классного руководителя из-за своей прихоти избегать прихода домой. Как это отвратительно – создавать другим людям проблемы! Совесть пожирала меня, и хотелось слиться со стенами. Эти события надолго и с позором отложились в памяти, и, нет, я не всегда оставался незамеченным за бесцельными прогулками, просто рассказанные мною случаи давили на меня. В пятнадцать лет всё стало ещё более невыносимым. Я не сразу осознал, что нахожусь на больничной койке с иглой в руке и под аппаратом искусственной вентиляции лёгких. Перед глазами плыло, а пищание пульса раздражало виски. Введённое лекарство действовало как снотворное, поэтому я так же быстро, как и проснулся, погрузился в сон. Мне снилось поле, оно было не тронуто человеком и простиралось до горизонта, а я, находясь в машине, наблюдал за пейзажем из окна. В какой-то момент вид начал расплываться, и передо мной предстало море. Тёмное, глубокое, оно отражало солнечные лучи, отчего заслезились глаза. Машина всё это время не прекращала движение. Вдруг земля пропала из-под ног. Я тонул. Ревел, кричал, захлёбывался. Солёные слёзы сливались с такой же солёной морской водой, крики растворялись в глубине. Море дополняло меня, словно так и было нужно. Тревога и страх сменились смирением. Звонкое частое пищание аппарата взрезáлось в слух, я открыл глаза. Капельница уже не ощущалась, перед глазами плыло, чьи-то пальцы сжимали мое запятье. Мутный силуэт начал обретать очертания. – Ма...ма? – я почти неслышно просипел. Горло меня не слушалось и жутко саднило. – Милый?.. нет, нет, лежи, тебе нельзя напрягаться. Ох, слава Богу. Мы с папой так переживали за тебя... Неправда. По всему телу прошёлся едкий жар. Я чётко всем телом ощутил эту гнусную ложь. Больное горло сдавило. Мне было так противно, в душу словно выплеснули вскипячённый яд. Я не был удивлён, я знал. Но, прочувствовав это, стало тошно. Зачем она лжёт? Как оказалось позже, я находился в коме четверо суток, после того как попался под колёса отцовской машины. Он?.. хотел убить меня? Вернувшись домой, мы пересеклись взглядами с отцом, отчего меня пробрала дрожь. Я заперся в комнате, и горячие слёзы покатились из глаз. Почему эти люди мои родители? Почему всё так? Что я сделал плохого?.. Со мной начала происходить одна странная вещь. Когда я слышал чужие разговоры, меня так же, как и тогда в больнице, прожигало странное чувство, и в уме проносилось "Ложь! Ложь! Он лжёт!" Я был слишком слаб, дабы опровергать услышанное. Со временем пришло смирение и холод к оружающему миру, казалось, что всё вокруг – подделка, фальш, не более. Я знал, когда мне лгут о хорошем расположении духа, о притворной скорби и заботе, скрывающей жалость. Я знал, что никому не нужен. Моё присутствие только отягощало других, я представлял из себя мраморную статую, с одной и той же застывшей эмоцией на лице: бездыханную, неживую, бесчувственную. Лучше бы я и правда умер. Уже не было никаких надежд. Хотелось покончить с этим. Я любил жизнь, какой бы ужасной она ни была. Мне нравилось уединение и покой, нравилось читать и нравилось наблюдать за движением людей, природы, мира, но сейчас он окрасился в чёрно-белый, истощился, погряз в непростительном грехе из-за людей. Они даже не всегда замечали когда лгут, а когда говорят верно. Я пристрастился к курению и регулярно напивался до беспамятства. Это не способствовало заглушению всей той тоски и разочарования, я просто не хотел думать, слышать, видеть, говорить. Просыпаясь с утра, меня расстраивало то, что я не скончался во сне. Я потерял веру в людей, в себя, в жизнь. Так я прожил ещё три года. Прямо на день рождения мои догадки оправдались – отец желал убить меня, как топят маленьких жалких щенят, чтобы они не мучались. Вот и я, в глазах родителей, – щенок. 《Это проблема: проблема, что он жив,》– донеслось тогда из отцовского кабинета, когда они заперлись там с мамой. От услышанного я ничего не почувствовал, не ощутил лжи – это была правда. В тот день это была единственная честная фраза от него. – Раз ты уже совсем взрослый и наверняка захочешь двигаться по жизни дальше, то позволь нам в последний раз провести всей семьёй время вместе, – притворно ласково, словно обращаясь к ребёнку, пролепетала мать. Я согласился поехать. Не потому что хотел этого, а потому, что чувствовал, что сейчас идёт последний год моей жизни и... детская наивность с жалостью к родителям подтолкнули к соглашению. Меня повезли в парк. Когда-то там, ещё будучи маленьким ребёнком мы с матерью часто гуляли, катались на горках, ели мороженое, кормили с рук белок и птиц. С окраины протекала спокойная река, в ней всегда плавали утки, берега поросли болотными травами, через воду был проложен мост, который по совместительству являлся выходом из парка. Лет в шестнадцать я хотел покончить с собой в том тихом и спокойном месте. Сейчас я словно прощался с воспоминаниями об этом парке: ел клубнично-карамельный рожок, прокатился по излюбленной ранее горке, а после последовал к реке. Там было всё также красиво, как и прежде. Покой и смирение. Здесь природа сохранила свою чистоту, никто не прочищал берега от зарослей, не ловил рыбу, не распугивал уток. После всего меня увезли в больницу для душевнобольных. Мама с тоской и печалью глядела на меня, не сдерживая слёз. – Мой милый мальчик, я так тебя люблю... Я тоже заплакал. В один момент я прочувствовал всю ту скорбь и жалость в её глазах. Она _правда_ любила меня. Остывшая пища, антидепрессанты, снотворные, белые потолки, потресканные стены, решёки на окнах. Я не чувствовал себя, своей личности, своего лица. Когда медсёстры ушли после отбоя, я разорвал простынь, прочно сплёл в одну цепь со связанной петлёй на конце. Перекинув через угол двери и надёжно зажав в проёме ткань, я наконец освободился. Мир слишком душный, вот он и лишил меня дыхания. Я болел из-за лжи, но правда оказалась смертельней.