Только имя

***

Кроули провел ладонью по стойке, цепляя кожей едва заметные опилки и делая их вполне явными, и взглядом заставил шампанское, стоящее за красивой стеклянной дверью шкафа, выстрелить пробкой. Безразличные глаза, скрытые за темными очками, не тронуло удовольствие, как не задело оно ничего внутри — раздраженно дернулись невидимые ниточки, сковывающие движения, но так слабо, что он даже не повернул головы, когда стекло фонтаном из пены и света брызнуло во все стороны. Лишь одно ощущение, ярко вспыхнувшее в пустой голове, пробилось сквозь тьму — он почувствовал приближение ангела и поднялся на ноги, небрежно отряхивая отвороты пиджака. Взмахом руки прикрыв рот бармена, Кроули размял ноги и вышел на улицу, под моросящий неприятный дождь, наполненный серой духотой, похожей на адские испарения. Азирафаэлю не обязательно было видеть, где он был — они собирались встретиться на углу дома на перекрестке неподалеку, поэтому Кроули, повинуясь внутреннему ощущению, направился в ту сторону, небрежно лавируя между недовольными похожими и украдкой портя им жизнь еще сильнее. Люди казались ему такими мелкими и незначительными со всеми их грехами, страданиями и попытками сохранить души — они даже не понимали, какой участи избежали, но думали, что способны постичь мир, ведь каждый из проходящих мимо в глубине души были абсолютно убеждены, что все про все знают. Кроули их не переваривал. Он наступил в лужу, забрызгав замшевые ботинки женщины, стоящей у перехода, и перебежал дорогу на нужную сторону в неположенном месте, испугав парочку пронесшихся мимо водителей. Азирафаэль уже ждал его: он стоял спиной, то и дело беспокойно одергивал намокшие рукава своего пиджака и размахивал зонтиком, норовящим улететь при каждом порыве ветра. Кроули натянул уверенную будничную улыбку — очередную маску, без которой он не смог бы существовать, не смог бы добраться до сути вещей и переломить ход войны — и коснулся ангельского плеча. Нестерпимо, но быстро он провел ладонью по его волосам, опережая его движения, и лишь в следующее мгновение Азирафаэль обернулся, расцветая пронзительной радостью, от которой Кроули невыносимо хотелось покинуть эту оболочку. — Странное место для встречи, дорогой, — вместо приветствия сказал Азирафаэль, перехватывая его руку с абсолютной уверенностью в своем праве, и Кроули не стал ему перечить, как не делал этого ни разу с тех пор, как они познакомились. — Нужно ведь хоть иногда тебя удивлять, — скривил губы Кроули в подобие улыбки и с мимолетным триумфом склонился к Азирафаэлю, целуя его быстро и глубоко, как мог только демон, растливший ангельскую душу. — Иначе ты заскучаешь в моем обществе, ангел. Капли с удвоенной силой забарабанили по упруго натянутой ткани зонта Азирафаэля — Кроули перехватил его ручку и чуть потянул на себя, с тихим мокрым звуком разрывая поцелуй и заглядывая в голубые глаза. Он не мог смотреть в них долго, но всегда — на пару секунд — останавливал взгляд, будто желал, чтобы Азирафаэль все понял, но каждый раз его желание оставалось неудовлетворенным. Дождь нес в себе холод, въедливо пробирающий до костей, и Кроули, довольно расправив плечи, выпрямился, поднимая зонт над ангельской головой. Азирафаэль улыбнулся, скромно обнажая маленькие белые зубы, идеально ровные и делающие его лицо отчего-то еще аккуратнее и круглее. Кроули отвел взгляд, поднимая голову, и остро скользнул им по нахохлившимся птицам, укрывшимся под карнизом дома. Вряд ли у них теперь будет потомство — они оказались в ненужное время в ненужном месте. — За все это время ты ни разу не вызывал во мне скуку, — Азирафаэль перехватил его под руку и потянул по мокрой плиточной кладке вдоль улицы. — Именно по этой причине все так, — Кроули бросил на него короткий, колючий взгляд, прошедший рябью по ближайшим поверхностям луж и сорвавшийся эхом птичьего крика где-то над крышами — мир отторгал его демоническую сущность, и Кроули отторгал мир в ответ: взаимная неприязнь, сухость кожи, острая пустота внутри — вечная борьба за главенство, за право сидеть у руля. Кроули крепче стиснул ангельскую ладонь, и Азирафаэль осторожно огладил теплыми пальцами его руку. — Знаешь, дорогой, очень мило, что ты старался, — легко рассмеялся Азирафаэль, и эта легкость неприятным покалыванием отозвалась в груди и на коже, там, где их руки соприкасались. Это не было мило. Кровь Кроули закипала от мысли, что кому-то это могло показаться милым — ядовитые испарения ада, исходящие от его души, удушливой петлей цеплялись за горло и оседали в легких каждый раз, когда Кроули оставлял это без ответа. Мимо проехала огромная полностью тонированная машина, поднимая из-под колес целое облако из мелкой дождевой воды, и Кроули чуть взмахнул рукой, компенсируя боль, сдавившую грудную клетку — все четыре шины лопнули и с визгом покрышек о мостовую машина боком пролетела еще несколько метров прежде, чем остановиться. Азирафаэль взглянул на Кроули с укором, но тот лишь чуть пожал плечами — и этого оказалось достаточно. За последние тысячелетия ангел перестал пытаться наставить его на путь истинный и даже признавал некоторые мерзкие вещи, которые тот делал, справедливыми, и если бы Кроули мог радоваться, он обязательно сделал бы это, раздумывая о том, какой уязвимой и хрупкой оказывалась ангельская душа, если отравить ее неправильными мыслями. Это то, что сбросило их всех с Небес, и открыло безграничную власть над всем, что было плохого в этом мире. Это то, что дало им власть и над всем, что еще не входило в эти пределы — включая ангельские души. Святость обжигала, и Кроули обжегся однажды так сильно, что больше не чувствовал боли — не чувствовал разочарования, потребностей, справедливости. Бог искоренил в нем это, и Кроули собирался сделать то же самое с миром — за то, что когда-то выбор пал не на него. — Так ты скажешь, куда мы идем? — заинтересованно спросил Азирафаэль, осторожно поворачивая голову в его сторону, и Кроули сбросил его взгляд усталым пожиманием плеч — он не любил говорить. Его слова всегда имели силу большую, чем он мог использовать — он запомнил это навсегда, и с того самого момента приучил себя говорить с осторожностью. Приручил внутреннюю строптивость, чтобы использовать ее ради выгоды. — Тебе понравится, — почти снисходительно ответил Кроули, крепче перехватывая ангельскую ладонь. Слова скатываются с его языка шершавой глыбой и разбиваются о землю, но Азирафаэль принимал их безусловно, навешивая эти камни себе на шею — добровольно и радостно. Раз Кроули говорил, что ему понравится, у него не было причин в этом сомневаться, и за это Кроули в моменте, пронизывающем искрами чувств — глубокой злости, — хотелось раздавить ангела, который посмел оказаться столь мягкосердечен. Но Азирафаэль был ему нужен и он был с ним бережен, куда как более бережен, чем стоило бы, даже когда сжимал ладонь на его руке так сильно, что трещали ангельские кости. Азирафаэль не жаловался. Они повернули с главной дороги на проезженную широкую тропу, уложенную по краям камнями, — земля под их ногами на каждый их шаг обретала сухость ада, трескалась и почти плавилась, но стоило им только пройти мимо, как снова превращалась в скользкую грязь, вздувающуюся на каждый хлесткий удар капель дождя о поверхность земли. Они свернули за угол и внезапно серые плоскости маленького города сменились уютными желто-красными красками аккуратных домов с хаотично, дико растущими деревьями вокруг и яркой травой, будто подчеркивающей в этом месте общее стремление всего живого и неживого просто существовать — и чтобы это существование замерло во времени и никогда не прекращалось. Азирафаэль непонимающе замер, осматривая все вокруг, и Кроули, внутренне заставив себя смириться, понять, не торопиться, протянул к нему руку и, коснувшись пальцами подбородка, повернул его голову в нужную сторону — растерянный взгляд ангельских глаз мгновенно, как будто притянувшись, наткнулся на маленького ребенка, неосторожно упирающегося маленькой ладонью в деревянный забор у дома. От неясности и странного волнения Азирафаэль сжал руку Кроули сильнее, и тот посмотрел на него с внезапным удивлением, почти перекрывая этим чувством все немыслимые барьеры — но лишь на мгновение, и едва оно прошло, он снова стал безразличен. Ребенок — крошечный, пухлый и светловолосый, в детской серо-голубой тунике, слишком легкой для такой непогоды, — неуверенными шагами прошел по грязи и смачно опустился в нее, взмахнув руками с таким триумфом, что сразу становилось понятно — именно этого он и добивался от своей маленькой жизни. Азирафаэль быстро взглянул на Кроули, касаясь губами его ладони, все еще лежащей на его лице, и снова посмотрел на ребенка со смесью умиления, нежности и беспокойства. — С ним ничего не случится, ангел, — небрежно сказал Кроули, медленно убирая руку и соскальзывая ладонью на шею Азирафаэля. Пальцы скользнули под воротник его рубашки, огладили теплую кожу и чуть сжались, — Кроули будто удерживал строптивое животное, готовое вот-вот сорваться с места, но Азирафаэль и не пытался уйти. Он никогда не уходил, что бы не происходило, и, Кроули был уверен, останется и в этот раз. — Это ведь сын Сатаны. Азирафаэль дернулся, впервые в жизни попытавшись уйти от прикосновения Кроули, и глаза его, невыносимо голубые в окружающей их серости, распахнулись еще шире. Длинные ресницы задрожали, и в моменте Кроули с невыносимым мучительным раздражением подумал, что его уже тошнило от количества чувств, льющихся на него потоком столько тысячелетий, но Азирафаэль сдержался, снова подумав о нем, не стал выражать свои эмоции слишком бурно, лишь сжался под прикосновениями Кроули, ставшими напряженными и против воли властными. — Ты нашел его, — не спрашивая, сказал Азирафаэль, и сомнение, мелькнувшее в сияющих глазах превратилось в благоговение перед тем, что уготовлено им было свыше. — А ты уверен, что это… Что это тот самый ребенок? Он не выглядит слишком… Знаешь, дьявольски. — Я уверен, — с неожиданным для него смешком произнес Кроули, внимательно следя за тем, как мальчик, старательно размазав грязь по ближайшей балке забора, чихнул и попытался подняться на ноги, и понял, что ничего по этому поводу не чувствует — ему была абсолютно безразлична жизнь этого существа, кем бы он ни был, и даже если бы он умер сегодня, захлебнувшись в луже и изменив своей смертью все ближайшее будущее, его бы это не задело. Его, откровенно говоря, не задевало почти ничего. Как будто если бы мир мог быть сосредоточен на чем-то особенно для него важном, то просто бы распался на частицы, не сумев найти опорную точку. Для Кроули не было границ, как не было и ничего другого — он не существовал, лишь плыл по течению, изредка меняя его русло в угоду собственным прихотям. Он не знал, что хотел найти в самом конце пути, но знал, что должен был прийти к нему именно этим способом. Кроули посмотрел на Азирафаэля, и тот, почувствовав его взгляд, посмотрел на него в ответ. — Ты должен воспитать его так, чтобы в будущем он выбрал Отца, — поговорил Кроули спокойно и практически мягко, проводя ладонью по плечу Азирафаэля и тут же отпуская. — Я должен? — Азирафаэль смотрел на него с неясной тревогой и ожиданием, будто Кроули должен был сказать ему, что делать, как поступить, потому что так было всегда, потому что Азирафаэль делал шаг лишь когда Кроули кивал, и хотя добиться этого было сложно — ангел был достаточно своевольным существом — даже Бога можно было бы сломить, если подтачивать слишком долго. Кроули многозначительно взглянул на Азирафаэля, безмолвно требуя от него продолжения, и вновь взял его за руку, с удовольствием ощущая его сомнение и страх — куда как более приятные чувства, чем любовь. — Разве ты не будешь со мной? Мы должны хотя бы притворяться, что нейтрализуем действия друг друга, — с сомнением очень тихо сказал Азирафаэль, снова глядя на ребенка, запихивающего в этот момент грязь себе в рот. — Иначе в этом не будет смысла. — Никто из Ада ничего не заподозрит, — убежденно проговорил Кроули, отвернувшись как раз в тот момент, когда ребенка схватили две крепкие человеческие руки — временные обстоятельства, лишь ради скрытности, человеческие родители — и потянули его в дом. — Раз ты так считаешь, — примирительно сказал Азирафаэль и неуверенно улыбнулся, когда Кроули — тоже — потянул ангела к себе, властно обхватывая его плечи. Ему нужна была нежность, Кроули нужен был результат, и хоть первое он дать ему не мог, второе собирался выбить любой ценой. Азирафаэлю была нужна любовь, а Кроули был уверен, что она перестала существовать в тот момент, когда Бог выбрал не Люцифера.

***

— Адам, я прошу тебя, не стоит тыкать палкой в эту улитку, — донесся до Кроули неестественно спокойный голос Азирафаэля. Антихристу к тому времени исполнилось уже шесть лет, и это был в меру властный, уверенный в себе мальчишка, малоподходящий на исчадие ада, но, тем не менее, им неизменно являясь даже в мелочах. Азирафаэль, который устроился в семью кем-то вроде гувернера, тщательно следил за мальчиком, но куда меньше, чем следовало бы, если бы у Небес все еще были шансы на победу — положа руку на сердце куда больше его интересовал Кроули и его настроение, чем весь мир вместе взятый. Вот и сейчас, пытаясь наставить ребёнка на путь истинный, Азирафаэль украдкой посматривал на развалившегося на скамейке Кроули. Он чувствовал на себе этот взгляд, но ему было все равно — не было больше никакой нужды привлекать того, кто и так уже столь глубоко погряз в дегте его существа, что следовал любому его совету. Безразличие и скука довлели над разумом Кроули, а пустота, ставшая его сущностью, заполняла все его время, нарушаемая лишь мгновениями ярости и упорного желания добиться абсолютной победы. Если у него все получится, он поднимется на Небеса и сделает то, что и должен был сделать уже давно, — и от Бога не останется даже мысли. — Адам… — снова послышался голос Азирафаэля, и Кроули беспокойно закрыл глаза, мечтая наконец заполнить весь окружающий его мир благодатной тишиной и спокойствием — таким, что оно бы скользнуло сквозь его оболочку внутрь, и он мог в нем раствориться, не думая о времени — ни о прошлом, ни о будущем, потому что их больше не будет существовать, потому что их существование не будет иметь значения. Ни для кого, никогда — потому что ничего не останется. Азирафаэль, будто почувствовав его настроение, что-то очень-очень тихо сказал Адаму и тот, вскрикнув от радости, унесся куда-то в сторону площадки, оборудованной для детей. Кроули напрягся, почувствовав ангельское присутствие совсем близко — отчего-то он никак не мог к этому чувству привыкнуть, — и распахнул глаза, почти зло уставившись на Азирафаэля. Но в следующую секунду он протянул руку и, обхватив пальцами шею ангела, настойчиво притянул к себе, втягивая в порывистый, почти резкий поцелуй — только страсть, охватывающая земное тело, могла сымитировать то, что Азирафаэль желал видеть в нем, но чего там никогда не было. Азирафаэль был ангельски податлив и, лишившись на Земле божественной любви, тянулся к ее подобию — Кроули заставил его забыть о том, что между ними есть разница, и Азирафаэль удивительно легко шел у него на поводу. Обманывать было легко, почти как дышать, если бы дыхание ему было необходимо, если бы он все еще хотел дышать. Кроули не имитировал чувства, но Азирафаэлю это не было нужно — привязанность, которая была между ними, заменяла ему все, даже будучи болезненной, резкой, отравляющей, он тянулся за ней, брошенный Раем — так же, как когда-то Кроули. Только Кроули больше не был ангелом. А Азирафаэль надеялся и верил в то, чего никогда не могло быть взаправду. Кроули коснулся его губ еще раз, порывисто и неаккуратно, и Азирафаэль подался ему навстречу, доверчиво, открыто, с такой нежностью, что она почти выжигала в Кроули оставшиеся чувства. От его любви было почти больно. Если бы для Кроули между болью и любовью все еще была грань. Азирафаэль обхватил его за шею, наваливаясь на него, как-то нелепо быстро оказываясь у него на коленях — в самом этом движении прямо на виду у всех не было ничего ангельского, как будто Кроули, дотрагиваясь до него по ночам, целуя его, используя его податливое, жаждущее любви тело, отравлял саму его душу, проникал туда, где было место только для Бога и оставлял там иссохшую пустыню. Азирафаэль держался за бревно, которое сносило течением. Кроули не собирался его удерживать — он толкал его в бурлящий водопад и смотрел с тем же интересом, с каким ученый смотрит на лабораторную крысу. Все вокруг — всего лишь средство, о котором запрещено было сожалеть, и он — не умея и не зная, что такое возможно, не сожалел. Годы в жизни Кроули тянулись рваными, грязными клочками испачканных в крови крыльев, темными грязными переулками и постоянным, бесконечным безразличием — как будто когда-то, давным-давно, когда он сделал шаг за край, кто-то нажал на кнопку внутри его сущности и отключил ему чувства. Азирафаэль любил его. Но Кроули было все равно. Почти настолько, что его любовь даже не казалась обузой. Если игнорировать реальность, то она почти не приносила боли, если забыться в поцелуе, то можно перестать чувствовать жжение святости на губах, если прекратить думать, то он почти становился Кроули. Азирафаэль, отстранившись, провел ладонью по его щеке, и Кроули распахнул глаза, встречаясь с ним взглядом — на короткое мгновение ему показалось, что Азирафаэль все понял, но это было так далеко от истины, это было настолько невозможно, что он просто отвернулся, разрывая контакт и убирая руки с ангельской талии — как отпустить игрушку, позволяя ей минуты свободного падения до пола не в его власти, чтобы показать — без него он никто, он ничего не может, и только Кроули был его опорой, был его новым Богом. Взгляд Кроули прошелся по Адаму, криво съезжающему с горки, и в этот момент Азирафаэль поднялся с его колен, аккуратно присаживаясь на скамейку рядом. — Ты почти с ним не взаимодействуешь. Почему? Кроули посмотрел на руки Азирафаэля, чинно лежащие на натянувшейся светлой ткани брюк. Если бы он умел чувствовать и описывать красоту, он, пожалуй, сказал бы, что они, эти руки, хороши, но даже мысль об этом казалась раздражающим жужжанием. Он не хотел отвечать, но слова уже собирались в нем, как раскат грома, урчащий между двумя клубящимися тучами. Мальчик не был его целью, поэтому он не был ему интересен. Мальчик лишь средство, инструмент, и на нем еще не пришло время сыграть. Кроули казалось, что скажи он это вслух и Азирафаэль даже бровью не повел бы, но он молчал, потому что это были не те слова. — Достаточно тьмы, которую я могу передать ему, даже оставаясь безучастным, — коротко ответил Кроули, не отрывая глаз от пальцев Азирафаэля, напряженно сжавшихся в замок. — Ты не говорил… что хочет сделать Ад? То есть, они рассчитывают на победу, но… что потом? — внезапно — совершенно неожиданно для Кроули — поинтересовался Азирафаэль, заставляя Кроули нервно дернуться, будто бы его схватили за горло и прижали к стене, царапая молитвами кожу — он обернулся, медленно и нахмурив брови, но Азирафаэль не выглядел напуганным, задавая этот вопрос, им двигало только искреннее любопытство, растерянность, незнание, что будет с миром. Но Кроули сомневался, что он действительно хотел бы знать ответ. Даже Кроули бы не хотел. — А что потом рассчитывают делать Небеса? — ответил вопросом на вопрос Кроули, внезапно за секунду испытав целую гамму чувств. Вспыхнувший страх он моментально задрапировал за раздражением на само существование этого вопроса, а необходимость делать это — сам факт новых чувств, от которых нужно было избавиться, — разбудил в нем первобытную злость. Он собирался сделать так, чтобы не существовало никакого «потом». А к чему это приведет — не волновало Кроули. Не должно было волновать. — Я… не знаю, — признался вдруг Азирафаэль, смущенно и неловко отвернувшись и коснувшись пальцами руки Кроули, которая лежала рядом с его бедром на скамейке — как последний пласт, как канат, как гарантия на спасение, как последняя его надежда, за которую он цеплялся так отчаянно, что сдирал в кровь кожу. — И не хочу знать. Я не хочу, чтобы была война. — Ее не будет, — уверенно ответил Кроули, позволяя Азирафаэлю взять его за руку, позволяя чувствовать спасение, надеяться на него, как он и хотел, потому что, вопреки всему, он не лгал — войны не будет, будет истребление. И Кроули не желает в нем выживать. Его голос не дрогнул, и его разум оставался все также холоден по отношению к чужим волнениям — и только это все еще позволяло ему идти вперед. В мире ничего не будет. Даже Сатаны, даже Бога. Только вселенная в ее первозданной, естественной красоте тишины. Азирафаэль поднес его руку к губам и прикрыл глаза, принимая то, что он говорил, на веру и даже не спрашивая. Если бы Кроули мог что-то чувствовать к нему, то, пожалуй, ему было бы жаль этого ангела, что, впрочем, не имело бы значения, ведь ничто, кроме самого мироздания, не имело цену. Чувства, даже если бы они существовали в реальности, в чем Кроули сильно сомневался, были бы такой же материей, и их можно было бы растворить в энергии вселенной как таблетку в шипучей воде — без следа. — Поэтому мы здесь, — тихо ответил наконец Азирафаэль, отнимая его руку и разжимая пальцы. В словах не было никакой необходимости, особенно в этих, потому что сила их была столь же велика, сколь и скрыта от ангела и от Небес.

***

Кроули не чувствовал себя кем-то важным — откровенно говоря, он не чувствовал себя никем, но он хотя бы мог это понимать, понимание хотя бы рождалось в его голове и было его частью, скатывалось по венам, он вдыхал это знание и его же выдыхал, и оно смешивалось с дыханием мира, растворяясь в нем без следа и ни на что не влияя — если бы влияло, он был бы не одинок в своем чувстве. Но он был, и это, возможно, сделало его тем, кем он был теперь — ему смотрели вслед, его почитали, боготворили, и он сам стал своего рода Богом, только с обратным знаком. Бог созидал, а он не хотел ничего создавать — он хотел дать вселенной шанс жить для себя и только, и чтобы никто и ничто больше не омрачало ее существования своей жизнью. Кроули портил мир своей греховностью, но и Бог не был лучше. Кроули знал. Он знал так много, что иногда ему казалось, что эти знания готовы были безжалостно разорвать его на части, но этого все не происходило и не происходило, и он пришел к выводу, что они тянут его, тянут к тому, что он должен был сделать, к чем должен был привести свет — к тьме, а тьму к свету, и они бы смешались, и между ними, как раньше, не было бы различий. Их создал Бог, и в этом была его ошибка. В первые дни существования все было намного проще. И теперь им просто нужно было начать сначала. Кроули провел едва дрожащей ладонью по шершавой поверхности стены Ада — она отозвалась кипящей лавой и криками мучеников, и каждый крик эхом наложился на демонскую кожу, как барьер, как печать, как персональная тюрьма, в который была заключена его сущность — и она тоже кричала, не находя выхода, не в силах вырваться на свободу. Кроули любил тишину, но все внутри него разрывалось от криков, он больше не различал за ними лиц и не понимал, кому они принадлежат, потому что в общем все до единого принадлежали лишь ему одному. А он просто хотел спокойствия. Им двигала не месть и не злость, и демоническая ярость внутри молчала, даже когда должна была гореть адским огнём, ведь все, чего он хотел — чтобы ничего больше не существовало. Чтобы мир, который не должен был существовать, превратился в белый шум, в котором он будет лишь течением несуществующего времени; и тогда ничто не достанется ни ему, ни Богу. Когда они мучали души — они мучали себя. Кроули никогда это не забывал. Демоны бросали свои дела, склоняясь перед ним, будто его милость могла им чем-то помочь, и он благосклонно приподнимал руку, насылая на них дополнительные страдания, окутывая их лавой, разрывая их чёрное нутро и собирая заново, и никто не смел ему перечить. Он мог быть любым из них — и они были бы благодарны, что он выбрал их, потому что внутри у них не было ничего, кроме тишины; тишины, которой Кроули так жаждал и никогда не получал. Его планы были настолько легки, насколько сложны и лишены всякого смысла — он делал это будто от скуки, будто просто, чтобы делать хоть что-нибудь, и не находил в этом отдушины. Он не находил ничего ни в окружающих, ни в себе, но если находил, то чувствовал лишь раздражение. Любовь Азирафаэля не была приятной, но необходимой, и Кроули позволял любить себя, хотя не понимал, как это могло быть возможно — он был уверен, что его любовью двигала страсть, которую он заронил в ангельской душе, потому что иначе не мог — потому что он был демоном, с которого и начался грех. Грех носил его имя. А он был его олицетворением. И Азирафаэль понимал это, понимал, но все равно закрывал глаза. Он сам шел у него на поводу, будто желая этого, будто не находя иного пути, будто Кроули был его жизнью, и когда она утекала, он стремился за ней. Кроули утомляло быть любимым. Раньше он бы отдал за святость любви все, что у него было — он и отдал. И теперь не чувствует, что это было правильно, что любовь имела цену. Не имела. Кроули повернул голову и встретился взглядом с темными, лишенными присутствия личности глазами демона. Перед ним склонили голову. Кроули отвернулся. Это все не имело никакого значения. Ни поклонение демонов — в нем не было сознательности, логики, они его не выбирали, но были его совершенно, до последней капли; ни поклонение Азирафаэля — его он тоже не выбирал, ведь это Кроули опутал его душу, забрал её себе, присвоил, и мог растоптать её, бросить её в стену, как камень, а она отлетела бы к его ногам вновь, преданная и светлая, готовая на любую боль от него. Он не собирался тратить время на сожаления или на удержание того, что и так ему принадлежало, одновременно оставаясь совершенно чуждым. Ему нужно было вернуться на поверхность, чтобы продолжить игру, и он силился найти в себе что-нибудь, что помогло бы ему дальше играть этот невыносимо приторный спектакль, — иногда похоти было достаточно, но после каждого спуска в Ад она угасала, как фитиль, и разливалась по венам невыносимой скукой, почти раздражением на бессмысленность каждого своего действия. Наблюдал ли Бог, как он разрушал все, что было Ему когда-то дорого? И если да, было ли Ему вообще до этого какое-то дело, ведь Он был всегда, даже когда ничего не было, и Кроули не сомневался, что чувство, давящее внутри пустотой, принадлежало и Богу с самого начала начал. Весь их мир был создан от скуки, и Кроули желал, чтобы от скуки же он и исчез. Кроули поднялся по лестнице, ведущей на Землю, но не почувствовал и укола удовлетворенности от смены обстановки — Земля для него была вторым Адом, и если бы он вернулся на Небеса, они стали бы третьим. Каждый — для него, личный, его персональная клетка, его кандалы, и изломанный нимб давил на горло, как ошейник — и так на протяжении каждого дня с Падения. Быть демоном не было правильно. В этом не было ничего красивого. И приятного — тем более. В этом не было ничего. Как и в Кроули. Как и в Азирафаэле для Кроули. Прохладный ветер ударил ему в опаленное жаром Ада лицо, а в ушах зашумела автострада, лежащая неподалеку. Кроули поморщился, брезгливым движением отряхивая пепел с лацкан своего пиджака, и не менее раздраженно поправил чуть сбившийся от этих движений галстук. На Земле даже неважные, несуществующие чувства были чуть ярче и иногда вспыхивали тоненькими искрами, будто бы то, что он так упорно подавлял, стремилось на свободу, на воздух, и это определенно Кроули не нравилось, это доставляло лишние неудобства, хотя силы на уничтожение мятежа он практически не тратил — в этом не было необходимости, потому что не было силы у сути, желающей обрести автономию. Кроули втянул носом воздух, впитывая в себя противоречащее всему, что в нем оставалось, ангельское присутствие, и обернулся. Азирафаэль, неспешно спускающийся по лестнице, тоже его заметил, и на лице его, прежде вполне спокойном, появилось выражение тревоги, радости и беспокойства — одновременно. — Ты был у своих, — зачем-то сказал Азирафаэль, делая последние несколько шагов вниз со своей лестнице, но не подходя к Кроули, он никогда к нему не приближался первым, если Кроули не давал ему понять, что это необходимо, и эта осторожность, эта жертвенная принадлежность возбуждала аппетит Кроули, даже если он не хотел этого признавать. — Был, — согласился Кроули, осмотрев Азирафаэля с головы до ног практически раздевающим до самой сути взглядом и без интереса делая шаг вперед, в его сторону, как подавая сигнал — Азирафаэль мгновенно пошел ему навстречу, осторожно приподнимаясь и оставляя на его щеке короткий, сухой поцелуй приветствия. Кроули не поморщился, лишь приподнял руку, приобнимая Азирафаэля за плечо и разворачивая его в сторону центра города, к кипящей жизни. Он видел, что ангел недоволен, но это как будто было мимо строк, он никак не мог это понять или уловить; Азирафаэль редко поднимался к себе, но когда это случалось, Кроули приходилось работать вдвое больше, прилагать усилия снова, хотя ему и казалось до этого, что ничто не могло пошатнуть уверенность Азирафаэля в их связи. Но даже тогда он тянулся к нему, заглядывал в глаза, ждал нежности, которой Кроули все равно ему не давал — не так, как он хотел, но этого было достаточно, чтобы Азирафаэль продолжал притворяться, что все в порядке. Однако что-то ему там наверху такое говорили или он что-то чувствовал, что заставляло Азирафаэля задаваться вопросами, которые Кроули пытался в нем истребить уже шесть тысяч лет. — Мои говорят… — Азирафаэль неуверенно ухватился за его руку чуть выше локтя, прижимаясь к нему всем телом. — Ну, они говорят, знаешь, что Адам недостаточно верит в Бога. И… Если честно, я тоже замечал. Это не станет проблемой? — Он поверит в Отца, когда это будет необходимо, — успокаивающе произнес Кроули, поворачиваясь к Азирафаэлю лицом, и хотя его голос не мог, не звучал успокаивающе, он все равно действовал, как было необходимо — Азирафаэль послушно, неуверенно кивнул ему и сразу отвел глаза. Кроули нахмурился и остановился. Азирафаэль закусил губу, останавливаясь тоже. — Ангел, — позвал Кроули, и он неохотно дернул головой, как бы показывая, что слушает — Кроули раздраженно, почти сдерживая злость, поднял руку и коснулся холодными пальцами его подбородка, заставляя повернуться и посмотреть на себя. И хотя глаза Кроули были закрыты линзами очков, он все равно не хотел долго держать зрительный контакт. — Ты мне доверяешь? — спросил он настойчиво, когда под его рукой Азирафаэль податливо наклонился к нему ближе, притягиваемый эмоциями, чувствами, которые Кроули на него накладывал, которые давал ему. Азирафаэль не ответил, послушно — снова — следуя за рукой Кроули и дотрагиваясь губами его губ в удивительно осторожном, практически нежном для демона поцелуе. — Ты доверяешь мне? — повторил он, отстраняясь, и Азирафаэль судорожно вздохнул, приобнимая Кроули за плечи. Азирафаэль не издал ни звука, ничего не ответил, но его взгляд, язык его тела, его прикосновения, то, как он вцепился в Кроули говорили о том, что он доверял ему. Что у него не было никого ближе Кроули и что потерять было равносильно личному апокалипсису. Кроули знал это, но хотел услышать, хотел, чтобы Азирафаэль сказал это, подтвердил для самого себя, повторял это до тех пор, пока это не стало бы для него ближе и больше, чем сам Бог, если бы он все еще чувствовал его на Земле. Он сжал пальцы сильнее, разрывая поцелуй, отодвигаясь несмотря на стон слабого протеста, сорвавшийся с губ Азирафаэль, и склонился к его уху, касаясь раковины горячим дыханием, от которого все еще несло адским пеклом. — Скажи мне это, Азирафаэль, — Кроули опустил руку с его подбородка на горло, и на это нежное прикосновение, почти невесомое, Азирафаэль отреагировал дрожью. — Ты — мой, ты поклялся всегда быть со мной. Скажи, что доверяешь мне, веришь моим словам. Кроме меня ты больше никому не нужен. — Я доверяю тебе, конечно, доверяю, — ответил Азирафаэль спустя мгновение длиною в вечность, в которой они застыли, как в воске, и под ногами Кроули внезапно будто снова разверзся Ад, в который он, подобно камню, тянул за собой Азирафаэля. В этом и был весь план. Вся суть. Кроули ничего не собирался делать — за него все должен был сделать Азирафаэля. Мир был так устроен, что подлостей ждали только от демонов, и никто не ожидал — никогда никогда не будет ожидать, что предателем мог стать ангел. Снова. Кроули не любил иронию, но теперь это все казалось ему даже забавным. — Адам выберет Отца, ангел, потому что ты заложил в нем это, — проговорил Кроули, касаясь губами его щеки, и Азирафаэль потянулся навстречу этому прикосновению, как изголодавшийся, как жаждущий воды путник в пустыне, он потянулся за ним, и Кроули позволил его желанию поглотить себя. — Ты один в меня веришь, — тихо сказал Азирафаэль, пронзительно и спокойно, и эти слова от того звучали горше, что были правдой, от которой они не могли откреститься. Из всех существ, когда-либо бывших в их жизнях, лишь Кроули верил в Азирафаэля, и он же — вел его к обрыву, к небытию, вкладывал в его руки оружие судного дня и приказывал уничтожить мир, конечно же, веруя, что тот способен с этим справиться. Если бы Азирафаэль знал, пришел бы он в ужас, понял бы он, кем стал? Или остановился бы лишь на мгновение, чтобы продолжить идти за Кроули, как шел всегда — привязанный, без воли, с чувствами, которые ему навязали и целями, к которым он не стремился? Кроули скользнул раздвоенным языком по щеке Азирафаэля и двумя пальцами надавил под его подбородком, заставляя чуть приподнять голову и распахнуть глаза. Он хотел, чтобы Азирафаэль смотрел, когда Кроули окончательно сомнет его душу, когда выдавит ее по капли, не пресытившись, как делал это сотни, тысячи раз. Он хотел, чтобы Азирафаэль понял это — в последний момент, — и захотел этого также сильно, как желал его тело сейчас. В конце концов, Кроули всегда разрушал чью-то душу, чтобы завладеть безграничными возможностями чужого разума.

***

— Дорогой, с тобой все в порядке? — голос Азирафаэля неожиданно показался спасением, протянутой в толще воды рукой, способной вытянуть на поверхность, и Кроули потянулся к нему, аккуратно приваливаясь к его плечу щекой в щемящей, непривычной нежности, сдавившей грудь — Азирафаэль удивленно запустил пальцы ему в волосы, погладив по затылку, и Кроули целое мгновение надеялся погибнуть именно сейчас, чтобы больше никогда не искать смыслов, чтобы жить в этом моменте бесконечность в угнетенном разуме. — Нет, ангел, не в порядке, — прошептал он так, будто его вот-вот готово было разорвать от чувств, а он не был против — не был, пока надежно прижимался к теплому, живому телу, такому яркому, наполненному чувствами и так остро его любившему, что это даже не было больно. Кроули распахнул глаза, резко садясь. Это не было правильно. Эти чувства шли из глубины, оттуда, где оставалась, придавленной, другая часть Кроули, давно забытая и потухшая. Как и эти мысли. И эти прикосновения. Ничего из этого ему не принадлежало. Азирафаэль посмотрел на него с испугом. Кроули поднялся на ноги, поправляя воротник пиджака резким, рваным движением. — Кроули?.. — Пошли, ангел, становится холодно, — бросил Кроули, но в его голосе не было той чувственности, что секунду назад готова была наполнить его без остатка и политься из краев наполняя мир — только пустота, и ее эхо, разнесшееся по парку с криком внезапно перепуганных птиц. — Ты сказал, что ты не в порядке, — Азирафаэль догнал его и, проявляя несвойственную себе настойчивость, схватил Кроули за рукав пиджака. Кроули дернулся, тут же сбрасывая его руку, и обернулся, от злости на свои реакции готовый ударить ангела, но остановился, замер, будто бы впечатавшись в стену — Азирафаэль смотрел на него так, будто для него не было ничего важнее, чем его благополучие, будто он готов был сделать что угодно, лишь бы Кроули было хорошо, и это пронзило его той же тоской по нежности, которая была ему недоступна. И возненавидел это чувство. Он хотел выдавить, выкорчевать из себя что-то, очень похожее на любовь, на желание любви — он хотел её и ненавидел, и если можно было бы раздавить это постороннее, поднявшее голову существо внутри, он сделал бы это, не задумываясь, но не мог, потому что только это позволяло ему сохранять целостность. — Всего лишь замерз, — отрывисто произнес Кроули, сжимая зубы до боли, и, зло дернувшись, когда Азирафаэль вновь потянулся к нему, обхватил его пальцами за шею. Прикосновение к мягкой коже разлилось пульсацией внутри, желанием жизни, искренности, совершенно мерзкое, неправильное, и чтобы затолкать его вновь, глубже, Кроули сжал пальцы, заставляя себя наслаждаться страхом, промелькнувшим в голубых глазах, и склонился к губам Азирафаэля — он сорвал с них жесткий, глубокий поцелуй, утверждение власти, силы, лишь возбуждение и никакой любви. Он выкорчёвывал нежность из себя злостью, выдавливал вместе с кровью, выступившей на губах Азирафаэля, и наслаждался паническим откликом внутри себя, потому что это значило подавить разум и волю той своей части, что решила пойти против его планов.

***

Ветер, гуляющий по открытой площадке аэробазы вдруг утих. Кроули почувствовал, как весь мир замер, ожидая конца, и прислушался к этой тишине. Она благословенным истоком разлилась по его венам, почти исцеляя древнюю усталость, копившуюся в глубине его существа. Он так жаждал спокойствия, и вот, был в одном шаге от него, и ничто — ни раболепно смотрящая на него Вельзевул, ни нахохлившийся и рассыпающийся звуками как петух Гавриил, ни эти бесполезные люди не могли отделить его от цели, к которой он шел так долго. У него был один шанс, и он никому не даст его проиграть — ни за что, ни за какие мыслимые награды, даже если сам Бог спустится его умолять. Кроули посмотрел на Азирафаэля, едва смирившегося со своей участью, и понял, что это было единственное, что все ещё соединяло его с землёй. И это было непонятное, тревожное ощущение, которых стало слишком много, — он будто хватался за него, но это не было опорой, это было якорем, тянущим его на дно. Хотя, казалось, он и так был на самом дне. Ниже было некуда. И уже очень давно. Кроули задумчиво прошелся взглядом по пыльной поверхности дороги, расстилавшейся перед ними, и все замерли, стоило ему только открыть рот: — Адам, ты готов выбирать? — Выбирать? — Адам потянулся к Азирафаэлю, который сжал его плечо так, будто это ему нужна была поддержка. Он смотрел на Кроули, смотрел как никогда раньше, будто пытался проникнуть в его голову, в его образ, понять, к чему они шли так долго, ведь Азирафаэль не был глупцом — наивным и верящим ему без остатка, но все-таки сложить некоторые факты за столько лет ему едва ли составило труда. — Да, Адам, выбирай сторону, — глаза Кроули блеснули, выдавая его интерес, внезапно вспыхнувший вместе с отчаянным желанием раствориться прямо в воздухе. — Мы ждали достаточно. Адам смотрел на него очень долго, в течение нескольких десятков минут, пронизанных во всеобщем молчании, тяжелом, терпком, практически горьким на губах и веках — таким, что непроизвольно от тяжести кислорода слезились глаза. Кроули моргнул, когда Адам опустил взгляд и поднял его на Азирафаэля, и тогда Гавриил, внезапно устав ждать, сделал шаг вперед, очевидно, желая как-то убедить Адама в том, что он сделал правильный выбор, поставив на Рай, но Кроули резко поднял ладонь, и Гавриил, против своего желания, замер, не в силах сдвинуться с места. Азирафаэль испуганно посмотрел на него, но Кроули только склонил вбок голову, снова встречаясь глазами с Адамом. — Разве ты можешь выбрать не отца? — спросил он, и Адам, на мгновение выдохнув, согласно кивнул, отходя от Азирафаэля. Азирафаэль мог бы вздохнуть с облегчением, но когда Кроули посмотрел на него вновь, он нашел в его глазах страх. Его неверие, его паника, ужас, который он испытывал перед этой новой правдой, которую он так старательно игнорировал, ощущались в воздухе потускневшей святостью. Адам пошел к Кроули, а это значило много больше, чем любые слова. Хотя, по правде, они никогда не говорили о Боге. — Правильный выбор, мальчик, — спокойно сказал Кроули, не отнимая взгляда от Азирафаэля, подпитываясь чувством, которое он испытывал, его всепоглощающей болью, и, в тоже время, будто завороженный ею, словно она отражалась где-то внутри него стеклянными слезами того, кто был заперт столь давно, что давно потерял свою суть. Азирафаэль чувствовал себя так, будто прямо сейчас, в это мгновение, у него под ногами разверзнется Земля, но этого все не происходило, а он все ждал, едва ни дрожа от страха, и неверия, и боли, и обиды, такой яростной по своей сути, что она почти не была праведной. Он и сам уже давно был ангелом лишь отчасти. Осознание было таким же болезненным, как все поцелуи Кроули — таким же испорченным, таким же грязным, пропитанным Адом с каждой нити мгновения, в котором в этом мироздании Азирафаэль находился рядом с ним. — Вот, что ты имел в виду… — проговорил он сквозь ком в горле и вставшие до жжения в веках слезы. — Вот, что значили твои слова. Отец — это не о Боге. — Это обо мне, — согласно проговорил Кроули — или больше не он? — дотрагиваясь холодной ладонью до плеча Адама и осторожным движением пальцев оглаживая его шею. — О Люцифере, — поправил его Азирафаэль, от отчаяния, от нежелания признавать реальность такой, хотя уже все понял, хотя уже не было никаких шансов думать иное. Кроули почти жалостно наклонил голову. Почти. Теперь Азирафаэль понимал, почему у него все всегда было почти — почти любовь, почти демон, почти правда. — Значит, его никогда не существовало? — продолжил Азирафаэль, сжимая руку на крае рукава и стараясь больше ни на кого смотреть — ни на тряпичной куклой замершую Вельзевул, ни на запертого в демонской магии Гавриила. Во всем был виноват именно он, именно Азирафаэль. И теперь уже ничего не исправить. — Кроули, — добавил он, когда Адам вдруг поднял на него непонимающий взгляд. — Кроули — только имя. Только отклик падшей когда-то ангельской души, у которой нет ни возможностей, ни права голоса, — ответил Кроули — нет, Люцифер, поправил себя Азирафаэль, и все же не сдержал предательски потекших по щекам горячих слез. Это был Люцифер, и в нем не было ничего от демона, которого Азирафаэль видел в нем все эти годы. Но если его и не существовало, то что он тогда любил? Что видел в этом демоне на самом деле, а что придумал, создал для себя приятную сказку, слишком увлеченный, чтобы понять, что ничего из этого не правда? Он почему-то вспомнил, как изредка замечал тепло в глазах Кроули, но оно исчезало так быстро, что он едва успевал насладиться им, и странная искорка зажгла тлеющий уголек надежды — если где-то там была душа, пусть запертая и подавленная, может быть, её можно было бы вернуть. Но реальность, ужасающая своей правдой, наступала на эту надежду кирзовым сапогом, потому что если за столько тысячелетий он не справился, и в ближайшем будущем этого не произойдет. И Люцифер это прекрасно знал. Это скользило в его улыбке, немного раздраженной, но притягательно уверенной. Он знал и кое-что еще, то, что сам Азирафаэль о себе пока не понимал, но уже делал все это время — ангел пойдет за ним куда угодно, нравится ему это или нет. — И что дальше? — почти с вызовом спросил он, до дрожи в пальцах надеясь, что Люцифер выберет войну и тогда у них снова будет шанс — маленький, но шанс, Рай против Ада, у них будет возможность. Но с Люцифером никогда нельзя было выбирать. Азирафаэль не выбирал с ним ничего. — Забвение, — ответил Люцифер, улыбаясь губами Кроули и смотря на него глазами, которые принадлежали Кроули, как и его голос, и его тело — и Азирафаэлю становилось физически больно признавать, что все это время это был не он. И хотя в нем не было ничего от Кроули, несмотря на то, что все это время это был Люцифер, Азирафаэль чувствовал себя обманутым и преданным. Все это — все не было правильно, такого не должно было случиться, и Азирафаэль не должен был доверять демону. Даже если бы им был не Люцифер. Кроули говорил, что его сердце всегда принадлежало Азирафаэлю, и он ему верил — конечно, верил, не мог иначе, он доверил бы ему свою жизнь, если бы Кроули попросил, — но стоило только Азирафаэлю протянуть руку и коснуться его груди, как она прошла ее насквозь, коснулась ребер, и так и не нашла сердца — так и не нашла обещанной любви, не нашла там ничего, потому что Кроули не умел любить и сердца у него тоже не было. И не могло быть. Улыбка Кроули кривой нитью легла ему на душу поверх отчаяния — Азирафаэль каждый день смотрел ему в глаза, не понимая, что это были глаза демона. Вот только сам Кроули никогда об этом не забывал. — Ты все равно не сможешь уничтожить Бога, — прошептал Азирафаэль, обессилевший настолько, что едва шевелил губами. — Он всюду. Люцифер не потрудился даже выйти из себя, ему просто было все равно, никакие слова Азирафаэля, даже если бы он смог их придумать, не достигли бы цели, потому что это все для него было не важно, потому что когда-то, очень давно, сохранилась только его душа, столь сильная, что он почувствовал себя подобным Богу. Против воли Азирафаэль почувствовал, что понимал Люцифера, который, обреченный на вечное одиночество, пытался найти способ поквитаться за это. Но это не было тем, что он мог бы оправдать. Даже если он не способен был сопротивляться, даже если это он подвёл их всех к этому моменту, в котором Адам выбирал своего отца. — А ничего и не останется, ангел. Ничего не останется. Если нельзя уничтожить Бога, можно уничтожить саму суть того, где Он находился, реальность, в которой он мог существовать и другие, за её пределами, настолько, насколько хватит сил. Люцифер не собирался отступать, у него не было сомнений или жалости, ему было все равно на Землю, на ангелов и демонов, ему было безразлично само понятие существования; Люцифер сам по себе, со своей разрушительной силой, немыслимой гравитацией, был похож на черную дыру, он всасывал в себя души, силы, энергию — каждый лучик солнечного света, который давал ему мир, и каждую крупинку любви, которая только была в Азирафаэле. Это не насыщало Люцифера, не дарило ему ничего важного, оно попросту исчезало, не подпитывая, в пустоту, и от этого все это казалось еще более бессмысленным. Не было смысла убеждать его не делать этого. Не было смысла ни в чем. Азирафаэль посмотрел в глаза Люциферу, на короткое мгновение замечая в них проблеск, мольбу о прощении, которая тут же сменилась пустотой — так быстро, что он не был уверен, что это ему не привиделось, — и сделал шаг вперед. Даже если это не был Кроули, даже если это всего лишь была ложь, внушение, чувства его были настоящими и он переживал их, и желал их так сильно, что действительно готов был шагнуть в омут, не задерживая дыхание. Азирафаэль протянул к нему руку, почти касаясь его груди, и, не говоря больше ни слова, закрыл глаза, смиряясь с тем, что было уготовлено Люцифером этому миру. И ему даже было почти все равно, что при этом лично ему было уготовано все то же самое. Но теперь это больше не имело значения.

***