Дневник

— Куда делся мой дневник? — Сынмин выглядит обеспокоенным, хотя Хан — да и все остальные тоже — уверен, что Сынмин абсолютно точно знает, где он должен быть на самом деле. На тумбе возле его кровати, где он его и оставил перед сном. Но его там нет. Сынмин продолжает поиски, нервируя всех остальных, пытающихся дозавтракать так быстро, как получится, Хан же тянет резину, потому что с ним надо поговорить. Не Чану же доверять столь щепетильную тему — тот с плеча рубануть может так, что Сынмин выпустит когти, а это с ним случается крайне редко. Но Хан видел его в таком состоянии — в нём он куда страшнее, чем когда Минхо не в духе. Для всех остальных, конечно. Хана он просто игнорирует в такие моменты. — Никто не видел мой дневник?! — кричит Сынмин, разгребая стопку макулатуры на полу возле выхода из кухни. Этой стопке уже миллионы лет, никто даже уже и не помнит, что в ней. Откуда бы там оказался его дневник, которым он пользовался ещё вчера вечером. Хотя на его месте Хан бы тоже проверил все укромные уголки, понимая, что дело в чьей-то несмешной забаве. — Ну я его взял, — тихо бросает Хан, слыша, как за последним закрывается входная дверь. Теперь в квартире только они одни. Хану правда жаль, что пришлось заставить Сынмина потратить столь много времени на тщетные поиски — он забрал его дневник ещё вчера ночью и увёз с собой в студию, да там и оставил, перед тем как утром вернуться обратно. Честно сказать, занятное чтиво на ночь, и усыпляет хорошо. Сынмину даже не нужно повторять громче, хотя они находятся на достаточном расстоянии, чтобы, например, Чан переспросил, что он сказал, но у Сынмина слух как у летучей мыши. — И взгляд, как у леопарда перед прыжком на дичь, — вслух нечаянно произносит Хан, нервно растягивая улыбку на лице. Проверять на себе мод «Сынмин не в духе, и ты этому причина» совсем не хочется, но и выхода другого нет. — Позволь спросить, какого… — Хрена? — Хан всё ещё надеется, что усыпит бдительность Сынмина тупым заканчиванием фраз, но тот пыхтит громче закипающего чайника, и это явно не к добру. — Я могу объяснить. Знаешь ли… Протянутая рука медленно подошедшего — подплывшего, он бы даже сказал — Сынмина объяснений явно не требует. — Я не знаю, что ты задумал, но лучше тебе его вернуть на место. Когда Хан чувствует себя зажатым в угол… Нет, лучше ему не чувствовать себя зажатым в угол. Потому что Минхо научил его одному трюку, который никому не нравится. — Да, но есть одна маленькая проблемка. Он не здесь, — вставая со скамейки, уверенно улыбается Хан. — И отдам я тебе его не сразу. — В игры играть вздумал? — Угу. И ты со мной поиграешь, — так же уверенно кивает несколько раз Хан. — Одевайся, пойдём погуляем. Уверенный в себе Хан бесит всех и каждого в разной степени концентрации. И он точно знает, что Сынмину этого нужно совсем немного, чтобы пойти на любые уступки.

***

— Это и есть твой план — накормить меня мороженым? — удивляется Сынмин, принимая рожок с двумя шариками ванильного, и не уклоняется, когда Хан берёт его за руку. — Нет, просто хотел скрасить твоё утро и слегка загладить вину. Знаю, что ты любишь покупать здесь мороженое. Они идут неспешно к парку возле общежития, и на улице ни одной живой души. Зато погода весенней духотой, наполненной запахом цветения, немного портит впечатление. — Знаешь, не выкради ты у меня дневник, ничего не пришлось бы заглаживать, — спокойно произносит Сынмин и даёт утянуть себя на скамейку, когда он уже доедает свой небольшой рожок. — И давно ты чувствуешь давление с моей стороны? — решает не тянуть хотя бы здесь Хан. Сынмин нагло приватизирует его колени, укладываясь на скамейку полностью, а головой — на него. Даже даёт взъерошить отросшие уже донельзя тёмные волосы, прикрывая веки, и улыбается. Как всегда, защитная реакция. В этом весь Сынмин. — Насколько далеко ты пролистал? Хотя ладно, этот дневник я всё равно веду лишь три месяца. — То есть тебе есть что скрывать и до последних трёх месяцев… — делает свои неутешительные выводы Хан. — Мог бы хоть намекнуть. — И что бы это дало? Я знаю, что дело лишь в моей голове и моём восприятии. Ты тут никоим образом. Ты не виноват, что я воспринимаю тебя… — Как конкурента в собственной группе. Нет, я виноват в этом тоже. — Виноват в том, что на моём пути к совершенству просто существуешь ты? Тот, у кого диапазон шире и высокие ноты чище? Не смеши. Всегда будет кто-то, кто лучше. Пусть не в группе — за её пределами. — Но они тебя не волнуют так, как я. Сынмин едва слышно усмехается, растягивая губы в улыбке, и приоткрывает веки, смотря снизу вверх своими глазами-бусинами на него. — Звучит интересно. — А выглядит не очень. Я не хочу, чтобы ты считал меня помехой на своём пути. Даже если мы в одной группе, пути у нас всё равно разные. И вокал у нас разный. — Зато косоглазие одинаковое, — шутит Сынмин, чем выбивает Хана из колеи на долю секунды, но этого хватает, чтоб сбить спесь, сесть и, придвинувшись, взглянуть напротив. — Разное, — смотря прямо в глаза, отвечает Хан. — И даже если ты убьёшь меня после этого, хотя я уверен, что я ещё поживу, так как единственный знаю, где находится твой дневник… В общем, я должен сказать, что ты сейчас находишься на довольно опасном расстоянии, потому что я всегда завидовал твоим губам, и, как ты знаешь, я довольно целовательный пацан и всё в таком духе… Сынмин снова прикрывает глаза и улыбается, но теперь это уже не похоже на защитную реакцию — скорее наоборот. Мол, вот он я, весь твой. Как можно делать одно и то же и при этом выглядеть совершенно по-разному?! — Ну… Я всё ещё жду, пока ты соизволишь выполнить свою угрозу, — после очень длительной паузы шепчет Сынмин. Снова он припирает его к стенке. Да ещё и так самодовольно. Но теперь почему-то даже не выходит включить самоуверенного альфа-самца, глядя на абсолютно расслабленное лицо буквально в пяти сантиметрах от себя. Ладно, если Хан всё равно уже готов к смерти за эту шалость, то почему нет? Губы Сынмина тёплые и мягкие, даже упругие. Хан не смеет двигаться, но хочется задержаться ещё на секунду, прежде чем он понимает, что Сынмин кладёт ладонь ему на шею и сам углубляет поцелуй, прикусывая его нижнюю губу. Они оба зажаты так, что понимание этого приходит, лишь когда Сынмин убирает руку, а там продолжает пульсировать словно остаточное прикосновение. Хан сглатывает, закусывая губу, и старается не смотреть на Сынмина вообще, потому что сказать нечего. Нужно переварить. — По крайней мере, хоть один из моих планов сработал, — тихо произнёс Сынмин, прочищая горло, и Хан замечает неловкую улыбку на его лице. — Чего?.. — Не чувствую я от тебя никакого давления, ясно? — А дневник?.. — Ну это была одна из миллионов моих попыток привлечь твоё внимание. Я знал, что в конце концов кто-нибудь должен заглянуть туда из любопытства. Потом бы тебе передали как-нибудь окольными путями со мной поговорить. Но оказалось всё намного проще, раз ты сам залез в него и решил вызвать меня на разговор. — Так это… — Угу, приманка, — расплылся в улыбке Сынмин. — Я давно за тобой наблюдаю. И да, ты мне тоже нравишься, тормозной ты хомячок. — Кто? А ну сюда иди… Они оба вскочили со скамьи, словно её раскалили. — Ну нет, мы в студию сначала за дневником, а потом я планировал пару раз тебя убить. Ты же был не против, — смеётся Сынмин, уворачиваясь от поджопника. — Я не знал, что ты такой хитрожопый! — А я не знал, что в тебе столько тормозной жидкости, что ты нувотващеникаких намёков не понимаешь! — Чё сказал?!

Fin.