iced coffee

      — Будешь должен, — холодная банка содовой прижимается к щеке и Годжо тянется навстречу со стоном великомученика.       Жестянку, несмотря на это, из чужих рук не забирает, лишь поворачивает голову, потираясь о холодный металл носом, лбом, собирая кожей конденсат. Сугуру тоже не двигается, нависая со снисходительной рожей, и спинка дивана скрипит под его весом.       — Должен что? Ты просто прошвырнулся до автомата. Прояви любовь к ближнему.       Рожа расплывается ехидством — в уголках глаз собираются маленькие мимические морщины. Сатору уплывает куда-то не туда, разглядывая эти ломаные линии.       Если присмотреться получше, то и складка между бровей уже залегла на коже еле заметным следом. Ему всего восемнадцать, какого черта? Надо попросить у Сёко что-нибудь, это не дело. Сёко же пользуется косметикой, да?       Пользуется ведь.       Черт, а он не приглядывался никогда достаточно, чтобы знать наверняка.       — Ну, давай, — прерывая ход мыслей, рука с содовой взмывает в воздух; не дотянешься, пока не встанешь. — Прошвырнись тогда тоже.       — Ты злой, — Сатору все равно пытается, кряхтя даже от минимальных движений.       Жара стоит такая, что даже дышать трудно.       — Я — милосердие во плоти, ты просто меня не ценишь.       — Любовь к ближнему, Сугуру! — Годжо падает обратно на подушку, выдохшись.       Гето давится смешком и возвращает жестянку обратно — прижимает на этот раз к шее, царапает кожу кончиками пальцев. Годжо вздрагивает, невольно уходя от прикосновения.       — Тебя невозможно любить.       — Меня невозможно не любить, — Сатору вскидывает ногу в попытке пнуть, да вот только энергии не хватает.       Как же жарко, вашу мать.       Содовая постепенно нагревается. Сатору вскидывает подбородок, ластится требовательно. Сугуру послушно ведёт ниже, по ключицам, и оставляет банку на груди. Черные волосы, прядь за прядью, выскальзывают из растрепанного пучка и Годжо дёргает за них.       — С каждым днём все больше удивляюсь, какой же ты избалованный говнюк, — Сугуру шипит, почти с улыбкой.       — С каждым днём все больше удивляюсь, какой же ты говнюк в целом, — Сатору передразнивет опять. — Сядь, переплету.       Сядь на пол, имеет ввиду. Гето же коленом разводит его ноги и падает между, накрывая собой, как удушающим одеялом. Волосы лезут в лицо, банка содовой скатывается куда-то, Годжо хрипит.       — В каком месте это «сядь»?       Сугуру вжимается носом в его грудь и издает что-то, смутно напоминающее хихиканье гоблина. Он горячий, потный, но недостаточно тяжёлый, чтобы действительно возмущаться. Годжо выпутывает из растрёпанных лохм резинку, собирая их заново, мстительно грубо. Гето не протестует — находит скатившуюся банку и вчитывается в этикетку.       — Блять.       — Ммм?       — Это не кола, это кофе. Не то взял.       Годжо стонет опять и ударяет пяткой по удобно подставленному заду:       — Я тебя ненавижу.       Гето вскидывает голову, упирается подбородком в грудину. Щурится-щурится-щурится, и пучок у него на голове выглядит ещё хуже, чем до этого. Сатору чувствует, как в груди что-то тянет.       — Он сладкий.       — Что?       — Кофе. Он сладкий. Не капризничай, у этой бурды даже нет вкуса настоящего кофе.       Сатору щурится в ответ. Этого не видно под бинтами, но Сугуру все равно знает.       — Сам пей. Кофе по твоей части.       Они слабо возятся какое-то время, пинаясь и толкая друг-друга — Годжо пускает в ход руки, тягая Сугуру за волосы вновь и вновь, пока те не рассыпаются опять. Гето отлипает наконец, тяжело дыша, садясь на пятки и открывая банку. И Годжо не может перестать смотреть на то, как кадык дёргается под кожей с каждым глотком.       — Отвратительно на вкус.       — Вот видишь, — Годжо фыркает, поправляя задравшуюся футболку.       Гето закатывает глаза и отставляет кофе на пол, наклоняясь обратно быстрее, чем Годжо успевает среагировать. Они почти ударяются зубами, Сатору вздрагивает, когда холодная рука, державшая до этого банку, прижимается к животу.       Приторный кофе оседает на языке, слишком сладкий даже для него. Годжо кривится в поцелуй, слизывая вместо этого соленый привкус с губ Сугуру.       — Зачем только продают, — он откидывает голову, как только Гето отстраняется.       Ладони бездумно перебирают лохматые пряди, пока чужие губы почти невесомо прослеживают линию подбородка. И выше, тычась в повязку, поддевая ее носом.       — Можно?       — Не-а. Слишком ярко.       Гето настойчиво цепляет бинты зубами. Годжо фыркает и тянется ладонью к затылку.       — Ты все больше напоминаешь плохо выдрессированную псину. Команды путаешь, на «нельзя» кусаешься. Верну тебя в приют такими темпами.       Сугуру молчит, выжидая, пока Годжо избавится от всех слоев. И согревшиеся вновь пальцы тянутся к скулам, растирая красные отметины от краев повязки.       Сатору открывает глаза. Сугуру прижимается лбом к чужому, отрезая копной волос дневной свет вокруг них.       — Привет.       — Я и до этого тебя видел.       — Все равно привет, — Гето трётся носом о его, довольно жмурясь.       Смешок проглотить не удается. Годжо заправляет часть щекочущих щеки волос и издевательски чешет Сугуру под подбородком.       — Кто хороший мальчик?       — Я даже не знаю, как разложить все аспекты этой фразы на спектруме твоих ебанутых кинков.       — Гав.       — Завались, — Сугуру смеётся, хотя шуткой это даже и не называть.       Идиот.       — Вы можете хоть раз в неделю быть менее отвратительными?       Сёко подходит вплотную, словно ниоткуда, пиная босой ступней их переплетённые ноги. Гето подтягивает колени поближе, утягивая за собой Сатору и освобождая больше места на диване. Утыкается лицом в его футболку с разочарованным вздохом — и Годжо гладит темный затылок, мстительно вытягивая ноги обратно, поверх бёдер усевшейся Иери.       — Ты, вроде как, должна была быть с Утахиме, — Гето бубнит, горячо дыша в плечо.       — Планы изменились.       — Если тебе разбили сердце, то так и скажи, я всегда свободен, — Сёко драматично закатывает глаза и прикуривает, игнорируя комментарий Сатору.       Вообще-то, это общажная гостиная. Вообще-то, Яга кастрирует их всех, если узнает.       — Вообще-то, делись, — Годжо требовательно вытягивает ладонь, ожидая, пока Иери передаст ему сигарету.       Вместо этого она протягивает пачку.       — Закажем пиццу? Годжо платит, — Сугуру разворачивается чуть, чтобы посмотреть на Сёко, и Сатору использует этот момент, чтобы узнать — сколько сигарет он может уместить в его левом тоннеле.       — Только если Годжо действительно платит, — Иери подхватывает с пола оставленный ими кофе и тут же почти плюется, стоит только сделать глоток. — Кто это вообще купил? Ну и мерзость.       — Учитель Годжо!       Сатору вздрагивает, неловко сползая плечом по стенке автомата. Итадори стирает с лица пот краем футболки, поудобнее перехватывая банку в руке. Жара стоит почти удушающая.       — Вы выпали на минуту. Я спросил, будете что-нибудь покупать?       Годжо чуть заторможенно потирает лоб и улыбается на автопилоте.       — Вспомнил кое-что. Кстати, я на твоём месте не…       Щелкает вдавленный язычок, Итадори присасывается к кофе так, будто бы весь день провёл в пустыне.       — Не стал бы это пить, — заканчивает Сатору, качая головой.       — Ну и гадость, — пацан кривится, сплевывая кофе на землю. — Мегуми, попробуй!       Видимо, некоторые вещи всё-таки не меняются со временем.