Welcome to the new age

Восьмая ходит по комнате туда-сюда. Пять шагов. Остановка. Разворот. Пять шагов обратно. Шагов именно пять, обязательно пять, ни больше, ни меньше. Такая себе назойливая привычка, от которой никак не избавиться, потому что она засела на подкорке сознания каким-то программным кодом. Восьмая ходит по комнате, отсчитывая по пять проклятых шагов, когда в дверь робко стучат. Тук-тук, тук-тук. Пауза. Тук-тук, тук-тук. Пауза. Восемь раз. Восемь раз. Она запинается на третьем шаге, сбивая полностью свою систему, но машинально делает еще два и только потом останавливается и поворачивается лицом к двери с неприятной щекоткой в груди. Потому что знает кто там, за полосой темного дуба. — Входи. И он заходит. В его руках символический букет желтых, как солнышко, тюльпанов, а на лице слабая неловкая улыбка, и у Восьмой от этого вида внутри что-то болезненно ёкает. Она застывает на месте каменной статуей, не в силах вымолвить ни слова, пока он так же безмолвно смотрит на неё. И всё же оба чувствуют, что что-то не так. — Привет, — мягко улыбается Пять, но не обнимает её, а лишь вручает скромный букетик и садится на стул. — Привет, — улыбается Восьмая в ответ, но не расцеловывает его, а лишь кивает и присаживается на край кровати. И они молчат. И молчание это столь же неловко, сколь тяжело, потому что оба постепенно начинают понимать, что произошло нечто страшное по самой своей сути. Восьмая с ужасом осознает, что сердце её не колотится и вполовину так сильно, как должно было и как всегда делало это при виде Пятого, её любимого, черт возьми, Пятого. Она не понимает почему так, ведь это неправильно, это непривычно, так…так странно, в конце концов. Восемь хочет сказать «я тебя люблю», но что-то будто встаёт поперек глотки, а язык костенеет и липнет к нёбу. Молчание длится уже слишком долго, а атмосфера недосказанности густеет в комнате, висит над их головами проклятым дамокловым мечом, и им обоим мучительно хочется оказаться где-нибудь не здесь, потому что «здесь» становится всё холоднее и холоднее с каждой секундой. Пять неловко кашляет и барабанит пальцами по ткани своих шорт, смотря в пустую стену, а Восьмая стиснув зубы перебирает лепестки тюльпана, и обоим все ясно и без слов, оба понимают, что чувствуют сейчас одно и то же. — Как…ты? — в конце концов тихо начинает Пять, чувствуя себя так, будто говорит с незнакомкой. — Я? — она теряется, тушуется, с удвоенной силой начинает теребить несчастный тюльпан, и всё это так комично после всего, что между ними было — вот так смущаться простому «как ты?». — Ну…много всего произошло. А ты? — Тоже много всего, — соглашается он, и тишина снова подставляется ножом к горлу. И снова они молчат, и снова не знают, как прервать это молчание и стоит ли вообще его прерывать, потому что всё ясно и без слов, потому что им больше нечего сказать друг другу, кроме последнего «прощай», а сказать это слишком сложно, слишком страшно, ведь чувства их выветрились еще не до конца, и оба чувствуют себя на самом краю пропасти, когда колючий ветер насмешливо поддувает в спину, невзначай подталкивая еще ближе к бездне. Они сидят еще какое-то время, размышляя над остатками своих чувств, а потом Пять непонятно зачем садится рядом с Восьмой на кровать и неуверенно берёт её за руку. Восьмая медленно опускает взгляд вниз, на их переплетенные пальцы, и вопросительно смотрит на Пятого, на автомате крепче сжимая его руку. Он кладет голову на её плечо, тяжело вздыхая, а она вздрагивает и слабо улыбается. Мучительно хочется назвать его Солнышком, как она делала это в самые нежные их моменты, но язык почему-то не слушается. Пять закрывает глаза и вдыхает запах цветочных духов и какой-то смеси лаванды с мятой, её запах, стараясь вновь ощутить тот привычный шквал эмоций, но слышит лишь его выцветшие отголоски. В груди болезненно щемит и ноет, и он чувствует, как что-то обрывается внутри. — Иначе ведь не могло быть? — с тусклой надеждой спрашивает Восемь, будто бы читая его мысли, и Пятый готов поклясться, что она сейчас улыбается так грустно-грустно, той самой улыбкой, увидеть которую он когда-то боялся больше всего. Он молчит какое-то время, пытаясь подобрать слова. — Наверное, не могло, — соглашается с ноющим сердцем, не открывая глаз, и ему очень уж хочется исчезнуть, потому что атмосфера в комнате становится такой тяжелой, что прессом придавливает к полу. Восьмая горько усмехается и опускает голову. Пять сжимает её ладонь крепче, нежно гладит подушечкой большого пальца, стараясь успокоить, и вот тут-то её сердце начинает наконец колотиться, колотиться в «нормальном» ошалелом ритме, будто только сейчас осознало, что происходит. — С…солнышко, — с каким-то вопросом не то себе, не то ему произносит она, и выглядит всё так, будто она заново пробует это прозвище на вкус. Так смущенно, так робко, будто боится, что он услышит. Пятый в ответ вздрагивает, чувствуя, как в груди раскаленным оловом разливается тепло, а на лицо непроизвольно вползает мягкая улыбка. С воспоминаний стирается ржавчина, а выцветшие чувства вновь оживают, будто оттаивая после долгой спячки, и Пятому в одночасье становится легче дышать. — Да? — Это…конец? — тихо и напряженно спрашивает она, явно готовясь к худшему, но он лишь хмыкает и поднимается с её плеча. — Это начало. И, прежде чем она успеет задать хоть один вопрос, мягко целует её в губы.