Останешься?

      У женщины очень большие глаза. Зеленые, с желтыми крапинками. Наверное, если выключить свет, они проложат сиять, как звезды на ночном небе. Еще у нее очень тонкий нос. Как на картинах в храме. Женщина красивая — на картинах не рисуют некрасивых. А еще она внимательно слушает. Улыбается и кивает. Сама задает вопросы. Глуповатые, но что возьмешь с этих взрослых.       С ней мальчишка, и это досадное недоразумение. Мальчишки грубые и злые, вечно носятся с пистолетами и отбирают кукол. Хорошо, что в этой комнате кукол нет, только несколько резиновых игрушек.       Папа зовет женщину на кухню, и она встает, одергивает платье. Платье очень длинное и тонкое. Папа велит играть, а женщина ничего не велит. Белобрысый мальчишка сползает с дивана и улыбается, будто успел что-то натворить. Быстрый взгляд по комнате — вроде все цело. Не легко быть хозяйкой, но что делать — взрослые вечно уходят на кухню, чтобы вести скучные разговоры.       Папа велел играть… На глаза попадается большой резиновый волк. Ростом с куклу Барби. Он широко улыбается, руки спрятаны в карманы. Зато ноги… Ноги огромные, как два стога, плотно сдвинутых вместе. И на каждой — мясистые пальцы. Кажется, что их очень много, хоть считать не умеешь.       — На!       Мальчишка дергается в испуге, глядя на зубастую морду. И не берет. Вот глупый — это же игрушка. Но и взгляда не отводит — хочет взять. Пришлось топать ближе — гость все-таки.       — Смотри, у него зубы мягкие! — в доказательство надавить на один клык.       Мальчишка вдруг кренится набок. Оказывается, ты стоишь у него на рукаве, и он не может выпрямиться. И все равно ничего не говорит.       Странные у него рукава. Тонкие. И пустые. Он еще и кофты носить не умеет? Ну, дает… Воспитатели на него не ругаются что ли?       Нужно проверить — схватить один рукав, второй. Пощупать всю кофту. Даже за спину заглянуть.       А, вот почему он не берет волка — рук нету! Это меняет дело. Надо бухнуть игрушку на колени — ноги-то есть.       — На, играй!       Мальчишка сжимает волка коленками, так что из него с писком выходит весь воздух. Волк теперь напоминает осьминога с глазами по бокам. Смешно, и ты хохочешь. Он поднимает голову и улыбается. Уже по-нормальному. Показывая щербатый рот. И ты, довольная, несешь ему розового зайца с морковкой. Интересно, он тоже будет похож на осьминога?

***

      Дети — они как лотерея. Одним с детьми везет, другим нет. Или везет наполовину, когда один ребенок нормальный, а другой… С приемными детьми так же, но шансов уменьшающееся количество. Просто принимаешь данность и продолжаешь жить. Делаешь, что от тебя зависит. А если не зависит ничего… Что ж… Для чего еще существуют такие места?       Коридор тесный. Не узкий, просто тесный. То банка краски на пути, то стремянка. Их обходишь, не замечая. Забываешь, едва появляется следующее препятствие. Самое интересное, тебе даже не приходит в голову убрать с пути ни стопку книг, ни сломанный магнитофон. Не потому, что они кому-то нужны именно на этих местах. Просто не мыслишь, что может быть как-то иначе. Припоминаешь, что в других местах по-другому. Но быстро гонишь от себя эти воспоминания.       Кроме одного.       Дверь распахнута настежь, и номера комнаты не видно. Можно засомневаться, туда ли ты пришла, но дверь с цифрой «3» она уже пройдена, а алогичности нумерации в Доме не в чести.       Еще теснее, чем в коридоре. Но все на своих местах. Мебель, украшения, приборы, люди.       На полу Рыжая с Килькой играют в карты. Красивый парень, клички которого она еще не запомнила, что-то им говорит. Дает советы, по всей видимости. Лэри, о котором Спица не замолкает ни на минуту, пронесся мимо, не замечая ее. Она его тоже — прямо на пороге, не смущаясь, выискивает взглядом того, кто ей нужен.       Сфинкс заметил ее сразу — охранительные стайные рефлексы. Не среагировал. Мало ли, зачем пожаловала. Может, собирается играть в филиале карточного клуба Лорда. Может, от скуки забредает в каждую группу. Да может к Курильщику пришла, кто его дурную душу разберет? Но она остановилась взглядом прямо на Сфинксе и смотрела так с полминуты. Без удивления. Без признаков узнавания. Без чего-либо. Просто смотрела. Сфинкс чертыхнулся про себя встал с общей кровати.       Она отошла, выпуская его, и тенью пошла следом.       Загребая смятыми кроссовками, как тапочками, Сфинкс подошел к замалеванному окну и развернулся:       — Привет.       — Ты меня узнал? — без обиняков начала она. Скорее утвердительно, чем вопросительно.       — Ты не сильно изменилась, — отстраненно отозвался Сфинкс, выискивая взглядом тайник с сигаретами.       Она промолчала. Не рассчитывала на душевный прием. Даже ожидала худшего, но эта отстраненность… Хуже решетки — через решетку еще можно что-то объяснить. Через внутреннюю стену — нет.       — Тебе полагается сказать, что я сильно изменился, — «услужливо» подсказал Сфинкс. В голосе мелькнула тень сарказма. Она встрепенулась — природное чутье подсказывало, что негативные эмоции в ее случае лучше, чем совсем никаких.       — Я не знала, правда! — искренне выпалила она, возможно опережая события. Но слишком уж долго болтался внутри противоречивый клубок — начал распутываться отдельными фразами. — Не знала, что ты здесь. Она же сама все всегда решала.       Сфинкс помедлил с ответом. Не знала? А если бы знала? Что тогда? Могла бы как-то повлиять на его мать на правах падчерицы? Хотя бы попытаться. Черт, он становится немного Курильщиком с его бесполезными вопросами…        Она наклонила голову, и на лицо упала тень от густой челки.        — Я ее как-то спросила, — безжизненный шепот. — Она потом три дня с нами не разговаривала. Просто молчала, ничего не объясняя. Папа тогда сильно осунулся.       Сфинкс внимательно посмотрел на сжавшуюся фигурку. И позволил себе заглянуть чуть дальше «фасада». Она ничего не почувствовала — то ли еще не умела, то ли была поглощена более сильными переживаниями.       Она ведь младше него, даже если брать физиологический возраст. И всегда была… Не то что на своей волне, скорее в своем мире, где не бывает плохо. Потом Сфинкс узнает, что это называется психологической защитой, а пока просто видел шатающийся, продуваемый всеми ветрами покосившийся мирок. Расшатывать его еще больше из эгоистичных мотивов — на такое способны, пожалуй, только Курильщик с Черным.       — Забудь. Ты тут не причем, — выдохнул Сфинкс как дым сигареты.       Она приободрилась. Чуть затравленно подняла на него взгляд и явно воспряла духом. Сколько же ты решалась прийти в четвертую?       Дальше Сфинкс решил не смотреть — и так все понятно. Стала дома чем-то неугодна, и отправилась сюда. Дорога-то знакомая.       — За что ты здесь?       Именно так. Запоздало признавшись себе, что начинает грубо мстить. Не ей. Скорее себе, матери которого и причины искать не пришлось. Выходит, дело не в банальной «физике»?       Она не смутилась. Не задумалась, ища причину. Она улыбнулась. Улыбкой, закрывающей все лицо. Так улыбаются восточные служащие. Проявляя дружелюбие и одновременно отгораживаясь непреодолимой стеной. Сфинкс подумал, что она не ответит. Он бы понял. Но она выпалила, будто опускаясь в ледяную воду:       — У меня шизофрения.       Неприятное, вязкое слово. Болезнь, не видная человеческому глазу. Только чувствительной душе. Уничтожающая эту самую душу. Сфинкс незаметно согнулся, как под строительной плитой. И остатки злости и неприятных мыслей рассеялись под ней.       — Уверена? — сколько Дом уже знал ложных диагнозов?       Она спокойно кивнула, не оставляя места для успокоительного маневра.       — Хреново, — получилось почти сочувственно.       Она пожала плечами как человек, убедивший себя в том, что смирился.       — А я, кстати, Мышь, — помолчав, представилась она, откидываясь затылком на пустую книжную полку. Кто-то думал хранить в коридоре книги?       — Сфинкс.       «Вот и познакомились» — облегченно подумали оба, провожая взглядами пару логов, шепчущихся о чем-то.

***

      — Мне четырнадцать было. Я телевизор смотрела. Дома одна была, — она бездумно смотрела на слоняющихся по коридору Птиц, Крыс и Логов.       Сфинкс готов был поклясться, что она их не видела. Он даже насчет себя был не уверен, видит ли Мышь его. Она, хоть и оставалась в Доме, мыслью утекала в не самые лучшие воспоминания. Сфинкс скрипнул зубами: отчего некоторые так любят мусолить то, что осталось в прошлом и давно не имеет значения? И сам себе отвечал, что если он не видит в чем-то смысла, то это еще не значит, будто его действительно нет.       — И голос диктора отозвался у меня в голове. Как будто я начала думать чужие мысли. Или чужие мысли стали думаться у меня в голове. Я не испугалась. Выключила телевизор — думала, это из него. Но мысли не остановились — как были, так и продолжились. Это радио слушать, когда засыпаешь. Слова вроде понятные, но смысл не доходит. А потом не знаю как, но я поняла, что это из плинтусов. Что в них установлены датчики, которые внедряют мне в голову чужие мысли. И я стала их отдирать. Плинтуса в смысле. Они с таким забавным треском от стены отходили… За некоторыми тараканы прятались, представляешь. Сначала в своей комнате. Потом во всей квартире. Вот умора — приходишь домой, а там плинтуса отодраны…       Она запнулась, коротко глянув на Сфинкса. Тот не смеялся и даже не кивнул, но все равно было понятно, что он слушает.       — Она первой с работы пришла, — это «она» Мышь изо всех сил постаралась торопливо проглотить. Будто сообщая: «Ты и так понял, о ком я. Не уточняй — это сейчас не важно». — Решила, что я им так насолить решила. Знаешь это мнение, что ребенок таким образом привлекает внимание или что-то такое? Бред же… Кому нужно привлекать внимание, чтобы тебя потом взгрели. Лучше уж без внимания сидеть… — она снова запнулась, будто поняв, что говорит неоднозначные для Сфинкса вещи.       — А я уже отошла. Как проснулась. Знаешь такое чувство, когда во сне логичной кажется последняя чушь, а потом просыпаешься и офигиваешь? Вот что-то такое. И главное, объяснить не могу, зачем я плинтуса-то отодрала — кто и как за ними датчики будет устанавливать? А главное — зачем?       Мышь улыбнулась, будто читая со сцены абсурдный монолог.       — Мне потом страшно было. Не от голосов, а от того, что в любой момент можно потерять над собой контроль. Ты как будто не-собой становишься. И ничего сделать не можешь. И даже не понимаешь, что это — не ты.       Она замолчала, будто пытаясь оценить, насколько сейчас она — это она.       — Думаешь, другие не совершают поступков, которых потом не могут объяснить? — Сфинкс на самом деле не ждал ответа. Просто хотел, чтобы она подумала еще.       Мышь глянула на него со смесью разочарования и раздражения. Он решил ее убедить, что она здорова? Как же…       Сфинксу пришлось продолжить:       — Вот представь: разве счастливо женатый человек понимает, зачем десять лет назад стоял под дверью равнодушной особы, встречающейся с другим? Или женщина, подвергшаяся нападению в темном переулке, понимает, зачем решила идти этой дорогой, зная, какие личности там ходят?       Мышь задумалась. Рассуждения Сфинкса казались ей правильными, и все же где-то здесь есть ошибка, которая не дает согласиться. Где?       — Это не то, — в конце концов, ответила она. — У этих людей была цель. Нормальная на тот момент цель. У мужчины — завоевать девушку. У женщины — сократить дорогу. А какой смысл рассказывать о пластилиновом времени, если учитель спросил о поэтах серебряного века?       — Смысл может быть неочевиден и лежит глубже, чем кажется. Может, ты тогда не выучила урок? Или пыталась привлечь внимание, не будучи сильно популярной? Или с плинтусами действительно хотела насолить — плинтуса долго пришлось обратно приколачивать. Тут я тебя, кстати, поддерживаю.       Мышь подавила смешок.       — Тебя послушать, так я гений усложнять себе и окружающим жизнь.       — Про окружающих — не уверен. А вот себе — вполне возможно.       Мышь выпрямилась, откинулась спиной на спинку дивана. Ее впервые с того времени не посчитали больной. Вернее, не попытались объяснить этим ее сущность. Это странно облегчало душу. Хоть ненадолго поверить, что ты на самом деле не сумасшедший, будучи полностью в этом убежденным.       — Я тебя поняла, Сфинкс. Хотя и не совсем согласна. Но если вдруг начну… — она серьезно, по-взрослому посмотрела на него и не стала продолжать.       — Говорят, когда я пьян, полет моей мысли тоже трудно понять, — Сфинкс пожал плечами.       Мышь благодарно кивнула и отвернулась к стене. Хорошо, когда тебя понимают. Сфинкс дал ей время высушить слезы и сделал вид, что ничего не заметил.

***

      — Ты с Бедуинкой подралась?       Мышь вскинула на него испуганный взгляд. Слишком долгий, чтобы принять его за искренний.       — Нельзя было? — честно проблеяла Мышь.       Сфинкс испытующе посмотрел на нее. Два странных хвоста на макушке — два раза перехвачены резинкой, чтобы отдаленно напоминали мышиные уши. Нос, кажется, еще заострился. И глаза круглее, чем надо. Только в глазах что-то серьезное и цепкое, выбивающийся из мышиного образа. Но чтобы его разглядеть, нужно постараться. Мышь поубавила наивности и переключилась.       — Она обещала мои резинки порезать. Я сказала: «Хорошо, но только через мой труп». Она не поверила — пришлось доказывать.       — Ни с того ни с сего обещала.       Мышь собиралась кивнуть, но передумала. Нехотя призналась:       — Я с Филином разговаривала. Ладно, не совсем разговаривала. Но она слишком на него наседает! У нее шаг вправо, шаг влево — расстрел. Я бы на его месте тоже не в восторге была. Вот ты смог бы, когда тебя постоянно ограничивают? Туда не ходи, то не трогай? Сразу ведь хочется туда ходить и то трогать.       — Тему переводишь?       Мышь сникла:       — Немного.       И приготовилась к воспитательной беседе. И она последовала.       — У девушек свои порядки, не спорю. Но стоит взвешивать силы свои и потенциального противника.       Мышь вздохнула. Опять Сфинкс заставляет думать. А в ее положении это так себе — мало ли, до какого пластилинового времени еще можно додуматься? И все же что он имеет в виду? Что ей надо думать о сохранности других? Или своей? Или вообще хотел сказать что-то третье? Сложно быть не-Сфинксом… И бесполезно уточнять. Посему Мышь просто кивнула и придвинулась к нему ближе. Сфинкс теплый. Это даже на расстоянии ощущается. Наверное, не только ею.

***

      Отдаленно напоминает вечеринку прежнего выпуска. Неоднократно чиненная лампа с выбитым синим стеклом подсвечивает Кофейник красным, зеленым, оранжевым и розовым. Паузы между цветами почти нет, и в глазах рябит от какофонии красок. Сердце переминает нестройный ритм, танцуя под какую-то свою, отличную от музыки динамиков, мелодию. Столы сдвинули по краям помещения, и оно кажется раза в два больше, чем должно быть и будто вытягивается в длину. На импровизированном танцполе как табун лошадей беснуются старшие. Хотя можно ли называть кого-то старшим, если нет младшего? Сфинкс прикрывает глаза и представляет, как несколько мелких неясных фигур крадутся к окну Кофейника, а потом одна тянется пяткой к зеленеющему стеклу… Он улыбнулся. Кто бы что не говорил, а Кузнечик никуда не делся — так и остался внутри.       Упругий толчком Сфинкса выбивает из воспоминаний. Он открывает глаза. Туго надутый пляжный мяч покачивается у его ног. Сфинкс не успевает турнуть его обратно: от толпы вырывается ее часть — Мышь — и подхватывает резиновое тело. Швыряет его куда надо и опускается рядом. Мышь… Милая ненавязчивая девочка. Интересно, она бы смогла разбить старшим стекло? Сфинкс усмехнулся — хочется думать, что она не только стекло бы разбила, но и пролезла бы на тот праздник жизни. Вместе с пляжным мячом.       Она смеется и тяжело дышит от счастья. Влажные волосы облепили шею. Сфинкс замечает, как в толпе по сторонам озирается Крошка из шестой, но, наткнувшись на него, почему-то отворачивается и принимается танцевать с утроенной силой. Вот и хорошо. Жаль, Мышь мяч уже турнула куда надо — Сфинкс бы постарался угодить прямо в смазливую физиономию Пса.       Мышь ни о чем не спрашивает и ничего не предлагает. Просто смотрит по сторонам, погружаясь в рваную, душную и прекрасную в своей неправильности обстановку. Протягивает руку и ловит особо живучий пузырь. Сфинкс мысленной рукой накрывает его сверху — пузырь лопается, а Мышь не спешит опускать ладонь, будто чувствуя чужие пальцы на ней.       Музыка сменяется на медленную. Цветные лампы, устав, тоже замедляют свой бег и приглушаются. Сфинкс начинает чувствовать, как свербит непонятно где — то ли в голове, то ли в груди. Он думает, что лишен не только дружеских жестов. И это впервые наверное в жизни злит.       — Пойдем отсюда? — вдруг предлагает Мышь, и Сфинкс соглашается.       В коридоре на контрасте космическая тишина. Они, не сговариваясь, идут на первый этаж. Мышь чуть впереди, аккуратно переступая по невысоким ступеням. Всегда правой ногой вперед, даже если это сбивает с ритма шагов.       — Сфинкс, а ты скучаешь? — просто и серьезно спрашивает она, когда они в тишине доходят до самой двери.        Сфинкс пожимает плечами. Скучать по тому, кто не скучает по тебе? Это, хоть и объяснимо, но кажется ему неправильным.       — По-моему, нет, — отвечает он.       — И раньше не скучал? — продолжает вяло допытываться Мышь, думая о чем-то ином.       Сфинкс вспоминает, что было раньше, но перед глазами мелькает только полустершийся образ Лося.       — Нет, — однозначно отвечает он и косится на Мышь, не совсем понимая, к чему она ведет этот разговор.       — А я думаю, это честно, — говорит она, но обращается явно не к Сфинксу. — Если ты не хочешь с кем-то жить, значит не надо. Лучше так, чем изображать приятие, делать вид, что все хорошо. И тихо умирать внутри.       Сфинкс мысленно обнимает ее за плечи. Может, в воображаемых руках и есть смысл настоящими он бы, может и не решился.       Мышь вдруг вздрагивает и испуганно смотрит на Сфинкса.       — Извини, я не это хотела сказать! Не про тебя!       Интересно наблюдать ее настоящую рассеянность, не являющуюся частью мышиного образа. И мысленно коснуться ее затылка.       — Ты, на самом деле, права. Просто такое понимаешь не сразу.       Мышь расслабилась и тепло улыбнулась.       — Я когда сюда попала, думала, что жизнь кончилась. А жизнь, оказывается, везде есть.       Сфинкс вдруг почувствовал себя усталым. Зачем она все это говорит? Ясно же, что не ищет его поддержки и не мучается озвученными вопросами. Говорит, только чтобы говорить? Или пытается что-то сформулировать для себя самой? Шут разберет этих девушек…       И тут Мышь его удивила. На остреньком личике мелькнуло стыдливое раскаяние.       — Думаешь, зачем я тебе это говорю? Не знаю… На самом деле… Если я замолчу, ты ведь уйдешь? А я не хочу, чтобы ты уходил, — сказала и сразу залилась краснотой, будто на ее лицо упал красный ламповый свет.       Сфинкса стукнуло в груди. Потому что он и сам не хотел уходить. Он шагнул ближе, почти вплотную. Ощущая тепло ее тела, примешивающееся к собственному. Мышь замешкалась, а потом задрала голову.Сфинкс впервые увидел ее глаза так близко. Большие и серые, как у лани. Мечущиеся по его лицу.       «Тебе оно надо?» — мысленно спросил он.       «Надо», — ответили ему.       — С чего ты взяла, что я собираюсь уходить?       И он нагнулся, касаясь губами ее трепещущих губ. В груди разлилось спокойствие, а где-то в вышине над ними шумел Лес.

***

      Сны переставали быть просто снами. Один сюжет, который разваливается от ночи к ночи. Не всегда интересный. И не всегда запоминающийся. Но становящийся чем-то вроде глотка другого воздуха. Знакомого и нового одновременно. Дикого и привычного. Иногда кажущимся более настоящим, чем бодрствование. Но отличный от привычных болезных видений, как акула от банки консервированного тунца.       Во сне не было болезни — она растворялась в утреннем рассвете и не возвращалась даже на закате. Болезни не место в снах, которые не до конца сны.       Просыпалась Мышь освеженная и почти счастливая. И не только из-за снов. Внутреннее ощущение одиночества, уже привычное, рассеивалось под кристально-зеленым смеющимся взглядом.

***

      Холодно. Не в спальне. И даже не в Доме. Холодно внутри тем иррациональным холодом, исходящим не от погодных условий, но рождающимся в тебе самом. Когда сердце просто замедляет свой ритм, леденя руки и ноги.       Комната сжимается. Внизу остается как прежде, но ближе к потолку сдвигает стены, делая помещение похожим на усеченную пирамиду. На склеп, где погребали знатных египтян, а по некоторым источникам и их свиту. До того, как та отошла в мир иной. Потолок стягивается к центру. Еще немного, и можно будет услышать его смех. А потом его голос. Самое страшное — голос… Который въестся в твою голову и подавит собственный разум. Ты растворишься в нем, даже не поняв, когда. И он станет тобой.       Дыхание перехватывает и так и не отпускает. Хочется в Могильник. В безжизненной белизне, среди настоящих призраков и легендах о них ему не выжить. Но выжить ли тебе?       Сползаешь вниз, под кровать, и ненадолго становится легче. Будто металл каркаса и пружины защищают от вредоносного излучения. Поглощают его. Но потом, когда снова ляжешь на кровать, излучение пойдет, выходит, прямо в голову?       Мышь закусила губу и, выкатившись, поползла к двери. Комната начала сжиматься уже снизу.       Первые минуты понимаешь, что это не взаправду, но позже ощущение удушья лишит последнего рассудка, оставив только отрывочный ужас.       Дверь за спиной закрылась, даря Мыши обманчивые и счастливые минуты успокоения. В конце коридора маячил Могильник, рождая в глотке отчаянную тоску. Пойти к Паукам — значит предать Дом. Согласиться играть по Наружным правилам и потерять все то, что еще только мечтаешь приобрести. Мышь опустилась на пол, сжимая голову руками. Так можно ненадолго сохранить себя в едином лице.       Приближаются чавкающие шаги. Такого синдрома еще не было. Мышь повернулась на звук и с тоской и радостью одновременно увидела Хозяина Дома. Тот шел привычным устойчивым шагом — вот уж кого не пугает ни темнота, ни призраки. Ни чужие демоны.       Он присел рядом с Мышью и достал сигарету.       — Думаешь, это все на самом деле? — спросил он.       — Не знаю, — честно ответила Мышь.       — Каково это — видеть то, чего нет?       Мышь задумалась.       — Хуже, чем не видеть того, что есть.       Они синхронно замолчали. Потом Слепой перевел тему:       — Как думаешь, сможешь его удержать?       Она не стала делать вид, будто не понимает. Есть ли в этом смысл, если ты уже не уверен не только в реальности собеседника, но и своей собственной? Привычное, и от того не менее отвратительное ощущение.       — Я хочу… — ответила неизвестно кому и неизвестно на что. И погрузилась в сон разума.

***

      Накатывает холодная волна. Обжигает, но пока терпеть можно. А когда ты поймешь, что больше терпеть не можешь, волна отступает, оставляя тебя наедине с шипящей в невидимых царапинах болью. Чтобы через несколько минут, когда отвлечешься от впечатлений, накатить вновь. Изнутри снова жжет, но это нестрашный умирающий огонь. Внутри разливается робкая, давно забытая свежесть. Как дыхание жизни, чуть ли не насильно заливаемое в легкие.       Все пройдет. Все пройдет очень скоро.       Вряд ли этот водоем естественного происхождения — уж слишком ровный и загаженный. Природа такого терпеть не будет.       Поворачиваешь голову и в сером тумане видишь приближающегося человека. Ты ждала его так долго, что дождавшись не испытываешь ровным счетом ничего. Не знаешь, о чем думать и что говорить.       Мир решает за тебя эту проблему. Мир меняется. Ты уже не на мутном побережье, усеянном шприцами и презервативами. Ты в лесу. Необычном. Чем-то пугающем и сильно незнакомом. Покрытым мхом и прошлыми сожалениями. Это неправильно, но здесь несколько иные представления о правильности. И ментальное здоровье тут, хвала небесами, ни при чем.       Мышь встала и пошла ему навстречу.       — Ты говорил, что не ходишь сюда, — пошла в атаку первой. Чтобы у него не было было возможности едко сказать что-то о том, как долго ее нет в Доме.       — А ты говорила, что не уйдешь без меня, — Сфинкс расслабленно потянулся.       Мышь пожала плечами. Вдохнула и продолжила атаку. Лучшая защита — это нападение.       — Говоришь, тело лежит, а ты находишься где-то еще… разве это плохо? Если в теле поселилась болезнь? И я, как обычно, не про тебя.       — Не рассказывай про болезни тому, кто никогда не был здоров.       — Это смело, — Мышь бессильно посмотрела в сумрачное небо. Ей в ответ грустно качнулась вершина многолетней ели. — Жить там, где никто не хочет, чтобы ты жил.       — Нет, это глупо, — неожиданно весело отозвался Сфинкс. — Но глупцы — самые счастливые на свете.       Мышь тоже улыбнулась и бессильно уткнулась лбом в чужую грудь. В чужом тепле, не видя заглядывающих до поджилок глаз, Мышь залпом высказала то, что было страшно говорить раньше:       — Знаешь, я уже боюсь не болезни. Я боюсь ожидания, ходящего за мной по пятам. А здесь я свободна. Если бы я могла сохранить разум, я бы еще думала, уходить или нет.       Сфинксу хочется сказать, что свобода — это иллюзия, но он сдерживается. И начинает нехотя соглашаться.       — Ты мне веришь? — теперь Мышь смотрит так, будто стремится разглядеть душу Сфинкса.       — Да, — выдыхает он и, обнимая Мышь от налетевшего ветра, закрывает глаза. И порывисто движется ей навстречу. Тяжело принять чужую точку зрения. Нечужого человека. Слепой разбирается с таким на раз, а Сфинкс только пытается.       Мышь отвечает быстро и неумело, хотя его самого трудно назвать умелым — те несколько раз в его прошлый изнаночный визит вряд ли можно назвать полноценным актом.       Мышь первая опустилась на мох и подняла на него напугано-выжидающий взгляд. Если бы ему действительно было семнадцать, Сфинкс истолковал бы его не в свою пользу. Но с возрастом начинаешь по-иному смотреть на вещи. Она не сомневается. Просто побаивается после всех этих девичьих кулуарных историй, которые, смеясь, пересказывала ему Рыжая.       Руки сами, помимо его воли, принялись за микроскопические пуговицы. И это хорошо — иногда нужно отключать голову. Принялись не слишком ловко, но чего ожидать от того, что существует только на Изнанке? Кожа Мыши покрылась мелкими мурашками, то ли от нахлынувшей прохлады, то ли… У нее нежная светлая кожа, какая редко бывает у брюнетов. Выдохнув, как перед нырком, Мышь потянулась к его ширинке.       «Шустрая…» — констатировал Сфинкс и коснулся губами острого кончика носа.       Мышь отстранилась, глядя на него из-под ресниц, и обвила шею. Сама приникла к нему поцелуем. От вдоха ее грудь поднялась и твердыми сосками прижалась к его телу. Внутри прошлась сладкая волна, заставившая придвинуться вплотную, почти навалиться. Ее волосы пахли хвоей, а его сердце билось уже далеко не в груди.       Его движения с самого начала были какими-то рваными и неправильными. Мышь сжалась, тщетно пытаясь отвернуться и скрыть болезненную судорогу на лице. Трудновато отворачиваться, лежа под кем-то. Сфинкс посмотрел вниз и едва сдержался, чтобы не выругаться. Мышь, чувствуя, что он остановился, повернула к нему голову и обняла его лицо ладонями.       — Все нормально. Продолжай, — выдохнула она и накрыла его рот губами, будто запрещая вопросы и возражения.       Сфинксу оставалось только послушаться ее, снова начав двигать бедрами, уже мягче и осторожнее. Тело, словно вспоминая животных предков, перехватило управление на себя. Инстинкты много упрощают. Маленькие волны удовольствия стали сливаться воедино.       Мышь тяжело дышала и всхлипывала. Так приятно… Приятно чувствовать, как чужая страсть нарастает и сливается с твоей собственной.       — Сфинкс… — выдохнула она влажными губами.       «Знаю, знаю», — хотелось ей ответить, хоть ответ и не до конца доходил до сознания.       Но уверенно бился где-то внутри, как мотылек перед лампой.       Мышь резко сжалась, но уже явно не от боли. Что-то простонала, и на раскрасневшемся лице прошлась красивая судорога. Наверное, в таком состоянии Сфинксу все покажется красивым. Он выдохнул и отпустил себя, уносясь мыслями куда-то вдаль и одновременно оставаясь с обостренными ощущениями. Сердце продолжало колотиться во все теле, и дышать удавалось с трудом.       Оргазменная волна схлынула, оставляя в теле приятное «послевкусие». Медленно возвращалось ровное дыхание. И ощущение безмятежности, ставшее уже настолько чуждым, что не сразу узнанное.       Мышь нырнула ему под бок, обвила руками и прижалась чуть согнутыми коленками. Воздух и пространство еще не ощущались. Стало клонить в сон.       Сфинкс только со второго раза понял, что его зовут.       — М-м? — лениво промычал он.       — Ты… останешься?       Ответить он не успел, проваливаясь в тонкую щель между сном и явью.

***

      — Так что ты решил?       Сфинкс подумал о смешных, почти дурацких хвостах. Которые можно будет, наконец, расплести и пустить локонами по обнаженным плечам. О легкой улыбке, когда один уголок губ приподнимается чуть выше второго. Об острой линии талии, резко переползающей в бедра. Если это все не настоящее, то что же тогда можно считать настоящим?       — Я остаюсь, Слепой.