Лёшкины байки или Как Лёшу Чайникова в комсомол принимали

Когда мне было тринадцать лет и вот-вот уже должно было исполниться четырнадцать, я решил, что мне пора в комсомол. У меня в семье было четыре поколения партийцев — прадед член РДСП с девятьсот пятого года, бабушка вообще маркскизм-ленинизм преподавала, да и маму приняли в партию, пусть и не сразу, а с какой-то там попытки, то ли пятой, то ли двадцать пятой — я не уточнял. Но тем не менее значок ввиде флага красовался у неё на лацкане пиджака, и я решил продолжить семейную традицию. Бороться за справедливость, за права угнетённых, а по окончанию школы рвануть на Дикий Запад насаждать коммунизм и там. Тем более приближался день рождения Ленина, который, чудесным образом совпадал с моим. — Ребят, вы как хотите, но это знак! — сказал я за неделю до значимой даты. Игорь Петухов, председатель совета отряда, сказал мне: не дрейфь, Лёшка, мы сегодня после уроков останемся, по быстрому за твоё выдвижение проголосуем… И это — вместе в комсомол вступим! В общем, всё складывалось как нельзя лучше… Петухов взял в учительской ключи от кабинета, торжественно провозгласил: — Кто знает причину по какой Лёшку нельзя выдвинуть в комсомол, скажите сейчас или не говорите никогда! После чего все подняли руки и единогласно проголосовали за моё выдвижение. Но ведь так хорошо всё быть просто не могло! Все уже схватили портфели и приготовились слинять из школы в апрельский весенний день, как дорогу к свободе преодолела Марксена Леонидовна. Наша учительница по русскому и классная руководительница. — Что это вы тут делаете? — спросила она грозно. — Кто разрешил брать ключи? — У нас заседание совета отряда, — пояснил Петухов со всем возможным достоинством. — Мы тут Чайникова в комсомол выдвигаем. — И что, выдвинули?! — ещё более грозно спросила Марксена. И понеслось. Видимо, потому что родители дали нашей Марксене такое имя, она вообразила себя живой представительницей Карла Маркса на земле. И как начала меня распекать! По её словам выходило, что принимать меня в комсомол, совершенно недопустимо, потому что у меня тройка по русскому языку. По физике у меня тоже, если по чесноку, тройка стояла. Но Марксена именно на русский напирала. Даже Маяковского цитировала — вот он русский бы выучил только за то, что на нём разговаривал Ленин, а Лёша Чайников не хочет. У него сплошные «унынье и лень». Какой же он будет после этого комсомолец. — Надо переголосовать, — сказала Марксена. — Кто за то, чтобы выдвинуть Чайникова в комсомол? Поднялось несколько рук. — Петро-ов, — протянула Марксена. — Вова… Ты против кого: против Ленина или против Маяковского? — Я за Лёшку, — сказал Петров, мучительно краснея — он был блондин и чуть что шёл розовыми пятнами. — Тут уж надо выбирать за Лёшку ты или за дело Ленина, — передразнила Марксена. И сформулировала вопрос иначе: — Кто за то, чтобы Лёшу Чайникова пока в комсомол не выдвигать. А подождать, когда он оправдает наше доверие. Русский подтянет и вообще — избавится от троек. Я с надеждой оглядел класс. Но… рука за рукой поднимались вверх, и даже Вовчик Петров, который только что проголосовал за моё выдвижение и с которым мы, между прочим, с пятого класса за одной партой сидели, тоже поднял вверх руку. — Что ж, — заключила Марксена, — заседание совета отряда можно считать закрытым. Петухов, запишешь протокол? — Угу, — сказал Петухов. И я понял, что мне стать комсомольцем не светит. Прошла неделя, и наступил день рождения. Ленина. Ну и мой заодно. Мы сидели в актовом зале и жевали. Обычно в день рождения мне давали в школу конфеты проставиться, но в этот раз мне исполнялось четырнадцать, мама решила, что для конфет я уже слишком большой, и дала мне пакет с россыпью апельсиновых и клубничных жвачек, которыми я честно угостил весь класс. Жвачки давно потеряли вкус, но выплёвывать их было жалко, поэтому мы так и сидели с жёвками во ртах, только двигать челюстями старались незаметнее, потому что со сцены вещали что-то торжественное. Ну, день рождения Ленина, победа коммунизма и прочее, что каждый год говорят. Только на этот раз мне было немного обидно слушать. Я был вроде как и не с Лениным, а наоборот. Меня ж — недостойным сочли. И в коммунизм без меня уйдут… Петухов, Вовка и прочие, у кого троек нет и кто к Марксене подлизываться умеет. Но тут начали принимать. Комсорг поднялся на сцену и завёл: «В этот торжественный день, мы принимаем в ряды комсомола наших товарищей…» Ну и, конечно, на сцену позвали отличницу Аньку Москалину, и даже Петрова, и Петухова… Я нарочно перестал смотреть на сцену и смотрел только себе на колени и тупо, как корова, пережёвывал давно потерявшую вкус апельсиновую жвачку. И когда я услышал «Алексея Чайникова»… даже не понял сразу, что речь обо мне. Ну а потом понял, встал поднялся на сцену и получил свой комсомольский билет. Свой лучший день-рожденный подарок. Меня всё-таки взяли в коммунизм и седьмой класс я закончил уже комсомольцем. А потом, после восьмого, я перешёл в другую школу — математическую… И там… Новые друзья, новая музыка… первые (последние) советские хиппи. Много я с ними зависал, даже волосы отрастил почти до плеч, но антисоветчиком так и не стал. Ну, а что, у нас с Лениным и помимо дня рождения много общего осталось. Ленин за справедливость — и я за справедливость. А как её добиваться — уже другой вопрос.