Падение

Сириус падал. Он не знал, как и куда, но не сомневался в том, что будет, когда этот полёт прекратится. Он упадёт. И никто не поймает его. Он разобьётся. Но ему совсем не было страшно. Было что-то приятное, что-то успокаивающее в этом падении. Словно там, за бесконечностью пустоты, его ожидало то, чего он так давно желал. Покой. И тишина. Там он сможет отдохнуть, сможет выспаться, и его сердце, его разбитое, раскромсанное на сотни, тысячи кусков сердце, наконец, перестанет так сильно болеть. Где-то далеко, за этой пустотой, в вышине, слышался крик. Голос казался знакомым, таким болезненно знакомым, близким, что Сириус невольно поморщился. Он никогда не хотел, чтобы этот голос кричал с таким отчаянием. Джеймс. Почему Джеймс кричал так, словно что-то плохое происходило прямо сейчас? Ведь всё в порядке, всё хорошо. Сириус хотел сказать ему это, хотел улыбнуться, но не мог пошевелить губами, словно они склеились от всей той крови, что кипела в нём. Прислушавшись, он смог уловить и другие голоса. Римус. Питер. Лили. Марлин. Его друзья. Они были с ним. Но они не могли поймать его. Лишь наблюдать, как он падает. Быть может, возможно, шептало на краю сознания, во всём мире был один человек, кто мог бы удержать его, словить, не дать разбиться. Но не было других криков, других голосов. Сириус не слышал. Никто не пришёл больше. Это не было удивительно. Он натворил столько ошибок, он сам всё разрушил, и теперь желал лишь покоя. Но падения всё длилось и длилось, растягивая его последний полёт. И крик Джеймса, беспрестанно повторявший его имя, цеплял его, в бесплодной попытке ухватиться, удержать. Не в этот раз, братишка, не в этот раз. Сириус протянул руку вверх, к этому голосу, скрытому за серыми клубами пустоты, желая утешить своего лучшего друга. Успокоить. Всё правильно, Джеймс. Всё так, как и должно быть. Ты ловил меня так много раз. Но сегодня… сегодня ты должен меня отпустить. Эти слова, тихие и такие пронзительные, словно кто-то резал острыми кинжалами вены, прозвучали лишь в голове, не в силах разорвать губы. — Бродяга, Бродяга… Ты слышишь меня? Бродяга. Он так долго был бродягой. Пока не нашёл свой дом в Гриффиндоре, в своих друзьях. Мародёры стали его семьёй. И когда-то он думал, что может остаться таким навсегда. Но теперь его снова звала дорога. Вниз. В ожидавшую его бездну. И это казалось таким правильным. Он был отравлен ядом своей семьи, своей настоящей семьи. И этот яд выплеснулся на того человека, кто никогда не заслуживал подобного, этот яд заставил Сириуса причинить боль тому, кого он любил больше всего на свете. И теперь он хотел разбиться. Хотел рассыпаться на осколки, раствориться в пустоте. Лишь бы перестало болеть так сильно. Он искал, он жаждал обрести свой покой. Это не счастье, но это всё, что у него могло быть. — Если ты слышишь нас, Сириус, ты должен бороться! Ты должен остаться. Зачем? Он хотел спросить об этом Лили, ведь у неё всегда были ответы на все вопросы. Зачем мне оставаться? Зачем ты просишь меня об этом? Ведь ты знаешь, что я не могу. Что я не хочу. Сириус закрыл глаза, позволяя темноте под веками сменить серую пустоту. Он почувствовал, как падение ускорилось. Джеймс снова закричал. Пытаясь дотянуться до него через этот туман. Но не в силах сделать это. Прости, пронеслось в голове отголоском ветра. Холод, который невозможно было перепутать ни с чем, прокрался к ногам, обвил их, подобно быстрым невидимым змеям, скользнул выше, очертил лёгкие, замедляя дыхание, и застыл около сердца. Сириус распахнул глаза. Пустота рассеивалась, и там, за серыми клубами, его ждала чернильная темнота. Острые камни и промёрзшее в тысячелетиях дно. Пора разбиться. Голоса исчезли, заблокированные этой тьмой. Его сердце жалобно билось, будто ещё пытаясь спастись. Глупое, глупое сердце. Тебе не к кому возвращаться. Никто не ждёт тебя. Они все пойдут дальше, когда ты исчезнешь. Кто-то уже ушёл. Сириус втянул носом воздух, чувствуя, что тот едва заполнял его грудь. Тьма окутывала его, приближая конец. Больше не будет больно. Он так устал от этого. Пора упасть. И, когда Сириус знал, что всё кончено, когда был готов разбиться, в оглушительной тишине вдруг раздался ещё один голос. Тот, которого не было прежде. — Сириус. Сердце, все его осколки и частички, подпрыгнуло к горлу, отзываясь. — Останься со мной. И тогда сквозь пустоту и туман, через тьму и холод, чья-то рука, тёплая, как весеннее солнце, сжала его ладонь, переплетая их пальцы. И Сириус вдруг больше не хотел уходить. Не от этого голоса и не от этих рук. Но он не знал, как перестать падать. Как взлететь вверх, а не разбиться. Страх всколыхнул в нём кровь, и та заскользила между губами, позволяя разорвать их. Я упаду… Я упаду… — Не бойся. Я здесь. И я поймаю тебя. Сириус. Я всегда поймаю тебя. Сириус улыбнулся, позволяя своему сердцу взять верх. И воздух заполнил лёгкие. Робко, неуверенно, Сириус сжал чужие — нет, самые родные — пальцы в ответ. Он верил. И когда он упал, его встретили не холодные скалы и не тысячи осколков. Эти руки поймали его, как могли только они. Вернулись остальные голоса. В них больше не было страха и отчаяния. Сириус видел, как тьма отступает, как серые клубы пустоты истончаются. И теперь он знал, что на самом деле его глаза всё это время были закрыты. Что вокруг него не пропасть, что он лежит на чём-то твёрдом. И рядом его семья. Он ощущал нежные прикосновения к своей ладони, словно его гладили, как щенка. И он держался за эту ласку, зная, что не сразу, но однажды, всё будет хорошо.