«pas encore»

— Посмотри, какой ты красивый. Наполеон властно подцепляет его подбородок и поворачивает лицо к зеркалу. — Никогда бы не подумал, что среди русских можно найти такое совершенство. Болконский смотрит в отражение ненавидящим взглядом, но не имеет физических сил, чтобы пойти против воли столь сильного альфы как император Франции, особенно находясь в мерзком душе положении пленного. А Бонапарт смотрит жадно, хищно, хочет этого своенравного омегу себе, хочет разорвать на куски от одного холодного взгляда этих стальных глаз и вместе с тем хочет обладать им вечность и дальше. Впервые у такого как Наполеон появилось в душе столь страстное желание, потому что обычно все омеги боялись и уважали его, но с тем жаждали внимания. Высшее общество стремилось к новому правителю, как мотыльки на свет, поэтому для Бонапарта стало привычном такое, а вскоре и вовсе наскучило. Но этот… Не хочет ничего, со злобой избегая любых контактов и ровным голосом чеканя слова о том, что ничего Бонапарт от него не получит, даже при всём желании и могуществе. Болконский не принимал его ухаживания, гнал прочь слуг, пытавшихся передать ему подарки от самого императора, мало ел, почти не спал. А Наполеон злился, ощущал состояние омеги на себе, что-то внутри требовало забрать к себе это глупое, гордое и до жути самоуверенное существо. И сейчас, он смотрит на Андрея своим ужасающим, полным природной ярости вперемешку с желанием взглядом. Только от этого взгляда между ягодиц князя становится влажно. Тот ничего не может поделать со своей физиологией, благо здешние лекари и доктора не забывают приносить ему специальные травы и растворы, сдерживающие запах и облегчающие наступающую течку. Но весь эффект летит к чёрту, потому что альфа рядом настолько силён, что разум туманится и медленно покидает хозяина. Бонапарт продолжает что-то нашёптывать, заново изучая лицо Болконского. Лишь один раз увидев столь изящные черты после Аустерлицкого сражения, он не смог в мыслях с ними расстаться, и приказал позаботиться о раненом, а после привести его в покои к императору. Так тот и появился во дворце, шокировав своим появлением приближённых правителя. И сейчас, омега стоит здесь. Тонкое тело с широкими плечами скрыто лёгкой, не стесняющей движений одеждой, тёмные волосы вымыты и уложены, но на лице всё то же странное выражение холодной ненависти и раздражения от самого себя, вперемешку с желанием оказаться за тысячу миль отсюда. — Лучше просто убейте меня, к чему эти глупости? Я обычный адъютант и никакими важными сведениями не обладаю, руководство не сочло нужным посвящать в курс дела. — в лёгких мало воздуха от волнения, но Болконский имеет твёрдые намерения выйти отсюда победителем, поэтому уверенно продолжает. — и разве ваше величество желает лечь в постель с каким-то неизвестным человеком, пускай он и омега? Император ухмыляется, с прищуром смотрит прямо в глаза, которые впервые так сосредоточенно вглядываются в лицо альфы. Красивые, правильные черты Наполеона сейчас слегка искажены той насмешкой, как будто чиновники видят ребёнка лет пяти, с невероятно важным видом поучающего их политике. Его безумно забавляет этот «мальчишка», решивший избежать неизбежного. Наконец, после небольшого молчания Бонапарт кладёт свои небольшие, но сильные руки на талию Андрея и тут же раздаётся томный шёпот, прямо в самое ухо: — Ты думаешь, я не знаю кто ты? Мне уже донесли всю важную информацию. И не могу сказать, что наследник семьи Болконских, одной из самых уважаемых в своей стране, может являться обычным адъютантом — и снова неприятная усмешка, после чего чужие кисти заползают под омежью рубашку, проходясь ладонями по рёбрам. — и разве ты не понял, почему именно тебя я подобрал? Неужели ничего не чувствуешь? Андрей хмурит темные брови, задумчиво наклоняет голову, как любил делать его отец, когда приходило письмо от бывшего сослуживца, просящего встречи. На секунду в голове мелькает глупая мысль о том, что сейчас сбылась его старая мечта, − он стоит рядом с самим императором Франции, безумно уважаемым им ранее, который меж тем покрывает мягкими поцелуями открытую шею Болконского. Но так и не понимает, на что именно ему намекает альфа.  — Вкусно пахнешь. Сливы… Тебе подходит. — к нему принюхиваются, медленно, но уверенно стягивают верх одежды и успокаивающе касаются, чтобы не спугнуть.  — Как вы можете чувствовать?.. Разве не… Фраза остаётся в горле незаконченной, когда до омеги доходит, что перед ним тот, кто может чувствовать его запах даже под лекарствами, которые давали здешние медики, тот, кого он не желал найти никогда в своей жизни. Наполеон, словно в кураже, победно улыбается и разворачивает к себе Андрея, дабы поймать взгляд светлых и испуганных глаз: — Дошло наконец? Ты — мой. И я тебя никуда не отпущу, mon amour. Бонапарт резко подхватывает полуобнажённого Болконского, словно жених поднимает невесту, так же аккуратно и нежно, а после несёт его в сторону огромного императорского ложа, заправленного темным постельным бельём, как и любил альфа. Омега пребывает в состоянии унизительной, как ему кажется, панике. Он старается увернуться, вырваться из цепкой хватки сильных рук, нервно ищет любой острый предмет, который поможет сбежать и одновременно закончить всё одним ударом. Но, к сожалению, не находит, а Наполеон всё так же мягко укладывает Андрея на атласные простыни. − Не сопротивляйся, просто подчинись мне. Отдайся, тебе же так этого хочется… Тело напряжено как струна, несмотря на окончательно наступившую течку. А Болконский не собирается сдаваться столь просто, поэтому принимает решение не доставить Бонапарту и капли удовольствия, − стать серым, скучным, обычным. Не проявляет инициативы, уводит глаза в сторону, лишь бы не видеть чужие и жестокие очи. Окаменевший, словно жертва Медузы из древних легенд Греции, которые он ребёнком вычитал в какой-то книжке, Андрей мысленно просит Господа чтобы это всё как можно скорее закончилось. Наполеон тем временем окончательно избавляет омегу от одежды, во всей красе заново открывая для себя прекрасное тело. Из-за недостатка пищи Болконский стал ещё более худым и бледным чем ранее. Тонкие и хрупкие ключицы, чётко просвечивающие ребра, которые в довесок украшали несколько неровных шрамов, болезненно впалый живот, изящные, но худые ноги в неизвестно откуда взявшихся синяках. Омега инстинктивно порывается оттолкнуть альфу, а тот мгновенно перехватывает запястья, более напоминавшие колосья в поле, нежели руки обычного человека. − étonnant… − бормочет Бонапарт по-французски, наклоняясь ближе к соблазнительной шее, с нездоровым удовольствием смотрит на пульсирующую венку, нежно, с некой опаской оставляет на ней невесомый поцелуй, как бы с целью расслабить адъютанта под собой. А через секунду жадно впивается клыками, вовсю наслаждаясь видом сжавшего зубы Андрея. Укус получается особенно болезненный и глубокий, в качестве наказания за непослушание, за дерзость и ещё около сотни пунктов, которые не простил бы обычной омеге. Но Болконский продолжает упрямо хранить молчание, всем сердцем и душой ненавидя происходящее с ним. Император и не думает сдаваться, поэтому ненадолго отходит от ложа, постепенно снимая одеяния и не отрывая многозначительного взгляда от своей жертвы. Сначала идёт любимый тёмно-синий мундир, тот что с красными отворотами и золотыми пуговицами. Потом на полу оказываются брюки из дорогой, но прочной ткани — личная прихоть Наполеона, ненавидящего неудобную одежду. Самой последней вещью, оставшейся на мужчине остаются белоснежные перчатки, включенные им самим в униформу высших чинов армии, всё-таки есть в этом что-то эстетичное. Бонапарт снова нависает над несчастным Андреем, перехватывая запястья и вжимая его всем своим поджарым и сильным телом в кровать. Император прикладывается губами к тяжело вздымающейся груди, ведёт дорожку из мокрых, страстных поцелуев до самых рёбер, внимательно следя горячим взглядом за реакцией Болконского. Тот снова со всей силы сжал несчастные челюсти, чуть ли не до хруста и уперев суровый, железный взгляд куда-то в потолок, никак не поддаваясь на ласки. Наполеон продолжает удивляться такому поведению не просто от обычной омеги, а от течной омеги. Их физиология, как и у альф во время гона, в такие моменты отключает разумное мышление, оставляя лишь одно-единственное желание, чтобы рядом был партнёр и его успокаивающее присутствие. Но этот, видимо, и вправду выкован из льда, которым хлещет по щекам один его взгляд и из убийственной стали, такой же как его выдержка. Как же жаль, что истинным Андрея является такой человек как сам император Франции, не привыкший терпеть поражение. Он растягивает губы в пугающей улыбке, и шепчет, наклоняясь лицом над напряжённым личиком Болконского: — Я знаю, что ты пытаешься сделать, но не думай, что у тебя действительно это получится. А затем отпускает чужие руки, разводит в стороны колени Андрея, что выходит не так-то просто — тот не только по своей силе не отстаёт от других солдат русской армии, но даже превосходит их в чём-то. Совершенно не похож на здешних омег, больше похожих на нежные цветы, с томными вздохами пишущими поэмы и стихи тонкими аристократичными ручками. Совершенно не похож, а оттого и более желанен для властного и жестокого Бонапарта. С бёдер Болконского обильно течёт природная смазка, но Наполеон всё равно решает для начала растянуть, не доставить и малейшей боли. Перед этим он не отказывает себе в удовольствии слизать каплю смазки, так соблазнительно стекавшей ближе к худой коленке. Чужое лицо всё ещё напряжённое, но стойко выдерживает все действия, не выдавая истинных эмоций хозяина. Альфа вставляет сразу два пальца, используя принцип «ножниц» и аккуратно раскрывает мягкие, девственные стенки, впервые слыша приглушённый стон, больше похожий на возмущённое змеиное шипение. А омега и есть змея, сверлящая императора своим ядовитым взглядом, словно говорящим: «Я от всего сердца желаю тебе умереть самым ужасным образом». Но альфе, грубо говоря, всё равно на этот взгляд. Он уже решил для себя то, что Андрей будет принадлежать ему, и только ему, поэтому рано или поздно смирится, а уж Бонапарт того уж точно добьётся. Посадит на цепь рядом с собой, заставит на коленях стоять, разложит на всех поверхностях и во всех позах — чтобы на всю жизнь запомнил. − Пре…прекрати. Император поднимает удивлённые, но с тем явно довольные глаза и с каким-то сумасшедшим удовольствием смотрит на изменившееся лицо адъютанта. Слегка покрасневшее, с униженным, но всё равно хранящим непоколебимую гордость выражением. Тёмные брови нахмурены, губы уже не сжаты в плотную линию, а даже слегка приоткрыты. Чем и пользуется наглый Наполеон, втягивая омегу в поцелуй. Оттягивает нижнюю губу, прикусывает, опять слыша недовольное шипение Болконского. Играет с чужим языком, вытворяя какие-то непонятные, но приятные вещи. Но надолго воздуха им не хватает, поэтому альфа отстраняется, не забывая меж тем добавить третий палец внутрь Андрея. В ответ на свои действия вновь получает приглушённый стон, который безуспешно пытаются подавить, что злит Бонапарта ещё больше. Ведь хочется, до ломоты в мышцах хочется услышать открытый и страстный крик, от того, чей один вид которого сносит крышу самому императору. Наконец он заканчивает с растяжкой, сразу до конца заполняя адъютанта собой. Омега не может себя дольше сдерживать, закрывает рот рукой, с силой прикусывая ребро ладони, чуть ли не до крови. Но император снова хватает чужие запястья и ускоряет толчки. Болконский не в силах держать себя более, мысленно прося прощения у глубокоуважаемого отца и мельком вспоминая лицо Лизы, когда он уезжал, в памяти оставшееся до странности укоризненным, глубоко стонет. Ему уже нет никакого дела до прежней морали и принципов, когда периодически меняя угол, услышав желанные звуки Бонапарт попадает по заветному комочку нервов. Андрей растворяется под этим мощным телом и приятными, ощущениями, шире разводит худые ножки, получая одобрительную улыбку Наполеона. −Andre, ты чудесен. Альфа совершив ещё несколько размашистых толчков, одним ловким движением меняет их местами. Болконский оказывается на чужих бедрах и в крепких объятиях императорских рук, в которых, кажется, его тело разогрелось до температуры раскалённых углей. Бонапарт подхватывает худощавые ягодицы и сам опускает омегу на возбуждённый член, внимательно пробегаясь взглядом по затуманенным, стеклянным глазам. На удивление, он не видит там былой злости и вселенской гордости. Только бесконечное желание.Его. Его Величество. Не сбегает, не пытается и дальше сохранять маску холодного принца из кельтских сказок. Вот он, раскрытый, страстный и полностью отдающий самого себя зверю, покорившему Европу. Никому князь не позволял вытворять со своим телом такое, даже тем, кто действительно мог быть достоин. Сразу вспомнился молодой граф Безухов, − завидный жених и чистокровный альфа по отцовской линии, сделал ему предложение несколько лет назад, в кипящем порыве чувств. Помнится, Андрей слегка удивлённо округлил глаза, но после его лицо снова приняло равнодушное выражение, и Пьер получил жестокий отказ. А сейчас? Он сам открыто и до невозможности пошло стонет, когда Наполеон задевает чувствительное место внутри него, когда покрывает шею дорожкой поцелуев, когда оставляет на ней же неизвестно который по счёту укус. Внутри что-то с треском ломается, разбивается на части вместе с гиблыми и жалкими остатками привычной гордости. Впервые за всю жизнь хочется отдаться без остатка, передать себя в чужие руки, такие уверенные, поймать довольный взгляд глаз напротив, где плещется удовольствие вперемешку с нежностью. И отдаётся, − прогибается худой и изящной спиной, слегка царапая ногтями спину альфы. Сам опускается на возбуждённую плоть, перемещая тонкие руки на плечи императора, пока тот придерживает его за талию. По комнате разносится прекрасный запах сливы и портвейна, забивающий нос и лёгкие. Всё это похоже на сладкую пытку, так необходимую этим двоим сейчас. Наконец император совершает последние сильные толчки, обильно изливаясь внутрь измотанной омеги, после аккуратно, словно горный хрусталь подхватывает и с особой заботой кладёт его под теплое одеяло. Сгребает к себе в объятия шепча разные слова и пожелания, наслаждаясь видом вымотанного им самим Болконского, который провалился в сон, как только его голова коснулась подушки. Последнее, что делает Бонапарт, кладёт одну ладонь на пока ещё впалый живот Андрея, усмехаясь своим мыслям.

Пока ещё.