sunrise colours

             Горячая вода падает на руки, обжигая.       Плечи дрожат несмотря на теплую водолазку, носом не шмыгать не получается, и, кажется, по всему телу холод стремительно проносится, распространяясь и Лангу собой покрывая.       Только ладони, уже горящие красным, сохраняют какое-то подобие тепла. Обжигаясь, согреваются, хоть и становится больно, и Ланга выдыхает, не решаясь закрыть кран. Стоит ему его выключить, он захлебнется в холоде: согретые руки покроются мурашками, давящими и сковывающими, отпугивающими только-только вернувшееся тепло, дышать станет тяжело, и дрожащие ноги наверняка не выдержат. Взгляд вновь затуманится от принесенных холодом лавин, а неудачные попытки обнять себя, согреться, сопротивляться холоду приведут лишь к осознанию бессилия перед ним и новым лавинам.       Шум стекающей воды может перетянуть все мысли и внимание на себя, пока на коже струи красные узоры и пятна оставляют, если сосредоточиться на звуке капель, падающих на руки и исчезающих в раковине. Тихий стук в дверь заставляет вздрогнуть — движение, которое о холоде неизменно напоминает — и Ланга издает подавленный звук, который должен сказать, что она может зайти.       Он знает, что не должен так тратить воду, что это неэкологично и дорого, но ничего не может с собой поделать. Даже когда мама видит его красные руки, он не может от этого — своего искусственного тепла — отказаться.       Мама смотрит на него несколько секунд и, похоже, заставляет себя проглотить «Ты опять плакал?» — его глаза наверняка сейчас такие же красные как ладони: вот только не из-за тепла, а из-за лавин. Ее лицо на мгновение пачкается болью, и она зажмуривается, повернув лицо немного в сторону, словно надеясь, что Ланга не заметит. Ее глаза тоже красные, и руки дрожат так же, и лавины холодных слез ее так же под собой погребли, и Ланга поворачивает кран и касается ее пальцев своими, еще держащими обжегшее их тепло.       — Мам…       Он не знает, может ли он ее обрывками найденного тепла согреть, может ли она почувствовать его на своих оледеневших руках, и просто берет ее ладони и сжимает, прикладывает к своей груди, но через секунду чувствует, как они словно горячая вода, утекают из его пальцев, когда она падает на колени, ударяясь о холодный пол.       Она ничего не говорит, спрятав лицо руками и вздрагивая, но слезы-лавины начинают стенать за нее — тихий плач заполняется резкими всхлипами и вдохами, когда она не может дышать от холода и страха, когда она воет, разбиваясь о склоны боли, а скалы реальности, страха ранят ее и режут, бросают из стороны в сторону, и она кричит, одна, вцепившись в свою юбку и покрасневшие колени.       Ланга понимает ее. Чувствует такие же пустоту и горе, так же не может поверить в то, что произошло, и думает, что все это не должно быть правдой, также плачет, если позволить себе хоть на секунду расслабиться и дать свободу мыслям. Так же плачет резко и неожиданно, когда думает, что все уже в порядке, что он со всем справится, но боль словно назло вспыхивает, напоминает о себе, о том, кого больше нет, о том, что его нет, камнями и холодом обрушивается на него.       Сразу после смерти папы Ланга думает, что плачет недостаточно. Думает, что слез должно быть гораздо больше, и гадает, что с ним не так. Почему он не плачет постоянно, как мама, почему не чувствует такой же боли, как она, а потом случаются похороны.       Непрекращающиеся слезы, словно копившиеся все это время, синим окрашивают весь мир, лавиной Лангу сносят, потому что, только увидев безжизненное тело, изуродованное смертью, Ланга вынужден принять, что папы больше нет. Он больше не может это отрицать, не может в это не верить, не может убеждать себя, что все будет в порядке. Потому что нет, не будет.       Потому что это тело, совсем не похожее на его отца, раздутое и пугающее, на самом деле все-таки папе принадлежит.       Ланга стоит, смотря куда-то за мир, когда нужно подходить к гробу и прощаться, потому что он не хочет видеть папу таким, не хочет запоминать его таким — холодным и одиноким, лишенным всего — всего, что он в себе любил.       Мама вцепляется в руку Ланги, когда гроб накрывают крышкой и твердость в ногах словно ускользает следом, и он поддерживает ее, обнимая, чувствуя, как лицо обжигается холодом слез.       Мир расплывается перед глазами, грязь расползается под ногами, и они вдвоем идут мимо других могил, подстраховывая друг друга и друг за друга хватаясь, и Ланга едва не падает, когда мама говорит, что ему нужно будет сделать дальше. Он смотрит на землю под ботинками, вскопанную и влажную, и не может уговорить себя к ней прикоснуться. Она кладбищенская, поднять ее и бросить — еще раз подтвердить, окончательно признать, что отца больше нет, и Ланга не может заставить себя это сделать. Если это нужно, чтобы показать, что человек возвращается туда, откуда пришел, из чего был создан, то Ланга не хочет быть тем, кто закует папу в землю.       Мама терпеливо ждет, легонько поддерживая его за плечо, хоть и сама захлебывается в холоде, прижимая другую руку к лицу, и приходится все-таки потянуться вниз. Ради нее.       Они не взяли с собой салфетки, понимает Ланга, когда земля срывается пальцев и тихо падает на гроб. Она холодная и заставляющая все внутри сжиматься, и он пытается стереть ее с пальцев бумажным платком, но не выходит. Она словно тут же вмерзает в кожу и, сколько бы Ланга ни тер, пока рука не устанет, не исчезает. Он сможет только дома ее смыть, неся напоминание о произошедшем, отпечаток похорон, на ладони все дорогу от кладбища, и Ланга завязывает пальцы платком, не желая ничего ими касаться.       Грязные лопаты скрывают отца под землей, и уже просто хочется, чтобы это все закончилось. Похороны оказываются тяжелее, чем он ожидал. Они невыносимы, полны отчаяния и холода, и Ланга знает, что не должен так думать, но ему не терпится поскорее уйти отсюда. Не терпится убрать землю с пальцев, не терпится думать об папе, вспоминать, каким теплым и добрым он был, как счастливы они были, не терпится закрыть этот холод и эту боль кладбища теплом его любви к папе и любви, которую папа давал ему.       Которую он больше не почувствует.       У Ланги словно часть тепла, его окружающего, любви, которую он дарил и которая ему предназначалась, отобрали. А остатки покрылись коркой льда.       Ланга исчезает, когда родственники остаются с мамой на поминки, и стоит ему оказаться одному, чувствует, как все внутри рушится. Ему больше не за что зацепиться, он больше никак не может избежать осознания ситуации, больше не может откладывать слезы и боль в сторону и закрывать на них глаза, потому что они настоящие и они не уйдут.       Ланга тонет в лавине слез.       Ланга тонет в лавине слез, засыпая.       Ланга тонет в лавине слез, идя в магазин следующим утром.       Ланга тонет в лавине слез, пытаясь согреться горячей водой, потому что холод от земли на пальцах распространяется по всему телу.       Ланга тонет в лавине слез, когда опускается на пол и мама тянется к нему, позволяя устроить голову у себя на плече.       Ланга чувствует ее тепло, и она наверняка чувствует его — они ведь любят друг друга, поддерживают — но кажется, что этого недостаточно, чтобы друг друга согреть.       Ланга прижимается к ней сильнее.       Если бы только можно было их, как руки, горячей водой облить.              

***

      — Здесь и в самом деле нет снега.       Ланга смотрит на незнакомый город, не зная, что хочет в нем увидеть.       Здесь и в самом деле нет снега. Но холод ведь, который он чувствует, от снега не зависит. Он не исчезнет без низких температур, его не растопить солнечными лучами. Его холод не зависит от места или погоды. Он просто есть, и Ланга не уверен, что когда-нибудь сможет его перебороть.       Его холод, кажется Ланге, окрашен красным цветом. Раньше красный был любовью, теплом, а сейчас это красные заплаканные глаза, красные замерзшие руки, которые пытаются согреться кипятком, красные колени подкосившихся ног, и отсутствие снега это никак не изменит.       Холод Ланги окрашен красным цветом, он произошел из его любви, из его тепла, заковывает и причиняет боль, и Ланга учится не обращать на него внимание. Перестать замечать красное, перестать дрожать, привыкнув мерзнуть.       Ланга наверняка выглядит холодным и отрешенным, будучи на самом деле замерзшим и отрекшимся, но его это не волнует: хочет сконцентрироваться на поиске работы, на помощи маме, потому что ей не менее тяжело.       Нужно просто не замечать холод, решает Ланга, и тут же замечает под ногами укатившийся скейт. Его окрикивают.       Попробовать кататься на скейтборде?       Ланга смотрит на одноклассника, поправляющего волосы.       Он оставил сноуборд, не мог больше чувствовать в нем любовь, только окружающий холод, но, может быть, скейтборд будет ощущаться по-другому?       Может?              Ланга думает, Рэки может быть холодным.       Красные волосы — цвет его боли, красные толстовки и повязки на запястьях — цвет его холода, красные узоры и колеса скейта — цвет его замирания, выпадения из жизни.       Когда Рэки улыбается искренне и сияюще в первый раз, Ланга видит, что это по-настоящему, что в этом движении нет притворства, видит в нем любовь к скейтбордингу и заинтересованность, и создается ощущение, что эта улыбка обязательно должна быть теплой, но Ланга не знает, так ли это: он ее тепло не различает. Оно ударяется о склоны его холода и скатывается вниз, к земле. Рэки, кажется, горит скейтбордингом — так, что искры и на других людей попадают, но Ланга больше сосредоточен на том, что скейтборд может помочь ему отвлечься.       Когда Рэки улыбается ему множество раз за то небольшое время с момента, как они познакомились, и садится на мотоцикл, чтобы доставить заказ на S, Ланга просто говорит, что Рэки может держаться за него, если хочет. Холод Ланги он все равно почувствовать не сумеет, а для самого Ланги, если окажется, что его новый знакомый все же холодный, снижение температуры на еще несколько градусов не сыграет роли.       Рэки сохраняет дистанцию, хватаясь за сидение и мало что говоря, и Ланга концентрируется на поездке. Скорость невысокая, но достаточная, чтобы ночной ветер бил в лицо, растрепывая волосы под шлемом. Он хочет быть безжалостным, этот ветер, хочет касаться, пробираться под одежду, кожу, хочет пронзить своим холодом, заставить захотеть согреться, потянуться к теплу, чтобы обмануть и украсть его и равнодушно нестись дальше. Ланга не обращает внимания на его усилия — этот холод не похож на окружающий его, он незначимый, преходящий, от него можно спастись, сколько бы он ни пытался быть агрессивным. Холод ветра раньше Ланге даже нравился. Другая его сторона: не жестокость, а свобода, то, как он подталкивает вперед, его смелость, его стремление. Он напоминал о сноуборде.       Сейчас Ланге он безразличен.       — Ты в порядке? — Рэки наклоняется совсем близко, чтобы было слышно, что он хочет сказать — Ланга чувствует, как к его спине прижимаются, словно мимолетно обнимают. — Ты как будто отключился на какое-то время.       — А, извини, — Ланга быстро смотрит назад, прежде чем вновь сфокусироваться на дороге. Точно, он сейчас не один. Его не особо пугает, если что-то произойдет с ним, но, вот чтобы кто-то поранился из-за него, как-то не очень хочется.       Рэки что-то бормочет, отстраняясь — ветер не дает его словам до Ланги долететь — но через секунду тянется обратно. Ланга чувствует его дыхание рядом, но не видит, как исцарапанные и раненные руки неловко отрываются от сиденья и замирают у талии Ланги, не решаясь на нее опуститься и возвращаясь обратно. Он собирается обернуться, выяснить, что не так, когда Рэки тихо на себя ругается, но не успевает: ощущает, как, устав от бесполезных размышлений, тот просто делает то, что чувствует, что хочет сделать. Вновь подается вперед и отрывистым движением рук обнимает Лангу, сцепляя руки у него на животе.       Это из-за того, что Ланга слишком заблудился в мыслях? Это его попытка поддержать?       Ланга на секунду бросает взгляд назад и уже хочет спросить, но Рэки первым скрывает свою неловкость: говорит, что они почти приехали, и начинает рассказывать про заказ, который они доставляют.       Руки Рэки постепенно расцепляются — чем больше он говорит, тем расслабленнее становится — но не исчезают: жестикулируя, он неизменно, не обращая внимания, возвращает их обратно, к животу, где белая футболка не скрыта рубашкой.       Ланга не думает о том, что чувствует из-за такой внезапной близости.       Она его не напрягает, не вызывает дискомфорта, хоть он и привык быть один, и он просто позволяет ей быть, внимательно слушая, что говорит Рэки, и следя за дорогой.       И как только Рэки отпускает его, чтобы достать стикер, когда они приезжают и поводы обнимать его заканчиваются, Ланга запоздало пытается ощущения, тут же исчезнувшие после разрыва касаний, свои осознать. Ему было приятно? Ему нравились объятия? Нет? Это было тепло Рэки? Он его чувствовал? Он просто думает, что его чувствовал?       Он пытается восстановить эти чувства — чем бы они ни были, он ведь их испытывал, да? — но время себя предоставлять оказываться: они привозят не ту доску, и Ланга цепляется за этот шанс узнать, что такое скейтбординг, узнать, может ли он утянуть его, отвлечь, может ли он заставить его забыть о холоде хотя бы немного.       Ланге все равно, что он не умеет кататься, когда говорит, что это он будет гонять с Шэдоу, все равно, когда оказывается на дороге из-за неумения тормозить, все равно, что в школе могут возникнуть проблемы из-за их с Рэки уроков, потому что, несясь с ветром и рискуя жизнью, выполняя безумные трюки, не замечать холод становится проще. Потому что сердце начинается вновь биться, и этот стук заглушает другие мысли.       Ланга не может точно сказать, почему это происходит, что в скейтбординге есть такого, но его в любом случае все устраивает.              

***

             Ланга отталкивается, но не так, как нужно, и скейт катится вперед, утягивая переднюю ногу за собой, а левая подкашивается, и он падает, словно резко садясь на землю, чувствуя боль в тазобедренном суставе от такой растяжки.       Запястья, когда он по-дурацки приземляется, изначально растерявшись и прижав руки к бокам, начинают неприятно покалывать, и он дует на них, подтягивая правую ногу к себе.       — Ты как? — Рэки тут же оказывается рядом и садится на корточки, оценивая, как он может помочь.       — Немного больно, — Ланга легонько трясет запястьями, — но ничего страшного. Думаю.       Рэки кисло кривится на последнем слове и касается ладонью пострадавших рук.       — Боль, боль, уходи, — он словно смахивает с них что-то и обращается к Ланге: — лучше?       Он говорит это с теплой улыбкой, а Ланга смотрит на него непонимающе.       — Э…       — У нас так делают, когда дети падают или умудряются пораниться. Чтобы перестало болеть, — Рэки поясняет, увидев замешательство Ланги, и сам удивляется: — в Канаде разве такого нет?       — В Канаде обычно целуют там, где больно.       Рэки замирает — улыбка сменяется на приоткрытый от растерянности рот — и переводит взгляд с голубых глаз куда-то в сторону и вниз. Он молчит несколько секунд, как будто решаясь что-то сказать, но передумывая и вновь решаясь. Ланга смотрит на него в ожидании ответа — он ведь сам спросил — и замечает, что боль действительно почти прошла. (Хотя вряд ли это из-за Рэки: просто постепенно сама по себе ослабла. Наверное.)       — Х-хочешь, я поцелую? — Рэки неловко касается шеи и волос, по-прежнему смотря в сторону, и резко улыбается, чтобы свое стеснение не выдать. — Если еще болит.       — А… — Ланга понятия не имеет, что собирается сказать, потому что обычно редко из-за чего-либо смущается, но предложение Рэки оказывается таким внезапным и одновременно простым, искренним, что Ланга мысленно просит кого-нибудь сейчас позвонить или как-то иначе их прервать, чтобы из этой ситуации сбежать. Он не может ответить «да», потому что не готов к такому, это слишком смущающе, он не может ответить «нет», потому что на самом деле не хочет ему отказывать: за то время, что они проводят вместе, Ланга уже успел понять, что Рэки на самом деле теплый. Если тепло Ланги, его любовь, превратилось в холод, потому что он потерял того, кто ему дорог, потерял возможность заниматься тем, что ему дорого, то тепло Рэки не гаснет. Никакой холод, ветер, Ланге кажется, не могут его потушить.       Рэки теплый не только потому, что у него есть то, что он любит и чем горит: Рэки теплый и по отношению к людям.       Там, в Канаде, у Ланги никого, кроме родителей не было, у Рэки здесь, как Ланга понимает, практически тоже: родственники, знакомые, но никого близкого, и все же несмотря на это Рэки теплый с людьми. Любит их, заботится, привязывается, даже если практически их не знает, и открывается нараспашку, показывая себя всего. Быть рядом с ним здорово.       — Эм… так как твои запястья? Еще болят?       Ланга моргает, возвращаясь от мыслей о Рэки к нему реальному, пристально смотрящему на него, и вынужденно качает головой.       — Уже лучше, спасибо, Рэки.       Кивнув, тот встает, протягивая к Ланге руки, и, держа его за локти, помогает подняться, чтобы он не напрягал ногу и запястья. Ланга подбирает укатившийся скейт и думает, что защита для рук могла бы помочь, но она наверняка неудобная… Может, у Рэки что-нибудь комфортное найдется, что он сможет одолжить?       Он раздумывает об этом, садясь рядом, когда Рэки плюхается на ступеньки и, скрестив ноги, тянется за бутылкой с водой.       Попросить?       Или не стоит?       Ланга так и не решается.              — Держи, — Рэки достает из рюкзака и с широкой улыбкой протягивает Ланге пару перчаток, когда они прогуливают уроки на крыше школы. — Они немного потрепанные, конечно, но на первое время сойдет, да? А потом подберем тебе новые.       Ланга принимает перчатки и вертит в руках, с каждой секундой улыбаясь все шире и восторженно на Рэки смотря.       — Рэки, — пальцы вскальзывают в черно-синий материал, поцарапанный и затертый, но бережно сохраненный, и Ланга не знает, как свою благодарность, радость передать. — Спасибо.       — Не за что, — Рэки убирает рюкзак в сторону, предварительно вынув из него скетчбук, и достает телефон и клубок наушников из кармана. — Будет не очень, если ты серьезно повредишь руки просто из-за того, что у тебя нет перчаток.       Ланга перехватывает наушники и аккуратно распутывает (оболочка в некоторых местах уже порвалась так, что провода виднеются), после чего, оставляя один наушник у себя, возвращает второй и штекер Рэки.       Мелодия, выбранная случайным порядком, льется через несколько секунд, и Ланга улыбается: любит эту песню, любит то, что она включилась сейчас первой. Рэки смотрит на его реакцию, смеясь, и разворачивается спиной, согнув ноги в колени и положив на них скетчбук. Он легонько опирается назад — спиной о бок Ланги и принимается увлеченно что-то чертить.       Ланга наблюдает за карандашом, согревающим бумагу, через плечо Рэки, сидящего так близко, что Ланге кажется, что его тепло под кожу пробирается. Он не был уверен, что сможет его прочувствовать, что чувствовал его во время поездки на мотоцикле, но сейчас он может получить миллион подтверждений того, что все-таки его ощущает.       Рэки тактильный очень, Ланга это быстро понял. Он любит касаться людей, что ему нравятся, обнимать их, растрепывать их волосы, дотрагиваться до лица, словно надеясь пальцами передать частичку нежности, что к ним испытывает. Они всегда с Рэки сидят близко: так, как сейчас, или соприкасаясь (или едва не соприкасаясь) коленями, плечами. Ланга чувствует тепло каждый раз, когда Рэки закидывает руку ему на плечо и вновь оказывается на столь же небольшом расстоянии, как тогда на мотоцикле, и в свою очередь порой аккуратно приобнимает Рэки за талию.       Ланга не знал в самом начале, как относиться к таким касаниям. Они естественны для Рэки, он даже толком не задумывается над ними, просто поддается эмоциям и чувствам, но вот Ланга к такому был непривычен. Ему не нужны были прикосновения, он не выражал через них свои чувства и никогда к ним не стремился. Но чем больше он Рэки узнает, чем больше они проводят времени вместе, тем с более широкой улыбкой Ланга протягивает руку в ответ.              

***

      Ланга слезает со скейта и пытается воздух поймать. Он совсем не устает, когда едет: ему весело, радостно, нравится ехать рядом с Рэки, и это подталкивает его вперед и придает сил: усталость появляется, только когда он останавливается, когда обе ноги касаются земли и появляется время осознать, что они с Рэки катаются уже целый день и организму нужен отдых.       Ланга опускается на землю, выпрямляя ноги, и тянется за водой. Энергии нет настолько, что даже бутылку открывать не хочется, и он так и сидит, не двигаясь, держа ее в руках и восстанавливая хоть какие-то силы.       Он смотрит перед собой, ни о чем не думая, просто ощущая, что ему безумно хорошо, и поднимает взгляд, лишь когда красные колеса замирают перед ним.       — Помочь? — Рэки протягивает руку вперед, после того как Ланга кивает, и через секунду возвращает легким движением открытую бутылку.       — Спасибо, Рэки, — Ланга улыбается и чувствует, как благодаря воде становится немного проще. Хочется вновь подняться и за отталкивающимся, направляющимся к рампе Рэки потянуться, но ноги пока еще вставать отказываются. С другой стороны, чем больше он отдохнет, тем больше сможет после этого кататься, верно?       — Ланга, — Рэки зовет, вновь останавливаясь рядом. — Можешь поснимать меня?       — Конечно, — он кивает и тянется к рюкзаку, ища спрятавшийся в нем телефон. Дает сигнал, что готов, и Рэки начинает.       Он делает одну попытку за другой, бежит за укатившимся скейтом и поднимается, смеясь и показывая Ланге, что цел, подходит, чтобы вместе посмотреть запись, и Ланга чувствует, как силы спешат вернуться. Он встает и протягивает Рэки ладонь, уточняя все ли в порядке, когда тот раскидывает руки в стороны, упав, и помогает сесть, опускаясь рядом и включая видео.       — Да,— Рэки придвигается ближе к экрану и поправляет повязку, убирая волосы, прилипшие ко лбу. Добавляет, смеясь, как Ланга обычно это делает: — вроде бы.       А затем стягивает давящую повязку, позволяя волосам на секунду свободно упасть в разные стороны, и двумя руками одновременно укладывает их назад. Красные прядки тут же стремятся обратно — своенравные и упрямые — и Рэки тянется в карман, доставая оттуда заколки. (Прозрачные с узором из маленьких ракушек — золотистых, голубых, фиолетовых.) И убирает ими мешающие волосы.       — Ва-а… — Ланга смотрит завороженно за движениями рук, спокойно и уверенно подцепляющих прядки и закрепляющих их заколками. Рэки отрывается от записи и переводит на Лангу вопросительный взгляд. — Красиво, — Ланга выдыхает-поясняет, рассматривая Рэки и ракушки в красных волнах. Рэки, смутившись, неловко улыбается в ответ и лохматит волосы на затылке, после чего повторно включает закончившееся видео, половину (а Ланга и то больше) из которого он успешно пропустил.       Заколки ловят тепло заходящего солнца, ярко сияя в его лучах, когда Ланга смотрит, фактически забыв о съемке, на становящиеся все лучше движения, на яркие волосы с теплыми островками-заколочками, на улыбку, появляющуюся даже после падений, на пластыри, которые Ланга помогает наклеивать, аккуратно касаясь кожи и пытаясь держать себя в руках, если появляется кровь.       Когда у Рэки наконец получается и Ланга, не глядя, касается пальцем кнопки, завершающей съемку, вместо обычного короткого звука, напоминающего колокольчик, раздается щелканье фотоаппарата — Ланга растерянно смотрит на телефон. Кажется, он умудрился так увлечься, влюбиться в картину открывшуюся у него перед глазами, что случайно из записи видео перешел в фоторежим, и поэтому сейчас с экрана ему тепло улыбается Рэки на фоне заката.       — Вышло! — Рэки подлетает с поднятой ладошкой, по которой Ланга хлопает, после чего их костяшки встречаются, и со счастливой улыбкой указывает на телефон. — Покажешь?       — А, это… я случайно сделал фото.       Ланга извиняется и хмурится, но Рэки тут же его успокаивает: главное же, что трюк освоен. Он повторяет его еще раз — успешно — и улыбается заразительно счастливо. Похоже на то, как у Ланги на телефоне запечатлено.       — Эм, Рэки… — Ланга смотрит на него, пробующего больше и больше и улыбающегося ярче и ярче.       — Да?       — Можно я еще тебя пофотографирую?       — Еще? — Рэки собирается встать на скейт, но замирает — удивление и растерянность в его глазах.       — Да, — Ланга протягивает ему телефон с фотографией. — Ты красивый.       — А? — Рэки бросает взгляд на себя, улыбающегося у Ланги в руках, но быстро возвращается к бледному лицу. — Я не…       — Я серьезно. Ты крас…       — Не, не, не, не, — Рэки отрицающе машет руками перед собой, не давай договорить. — Хватит.       — Но ведь это правда, — Ланга говорит, смотря на Рэки просто: открыто и искренне, не отводя взгляд и в своих словах не сомневаясь. Он же действительно так думает. Ему действительно нравятся его улыбка и сияющие глаза, раскрасневшиеся щеки и непослушные волосы, брови, ресницы, аккуратный нос, то, как это все сочетается вместе, как это все вместе делает Рэки таким, какой он есть. — Можно?       — Я… — Рэки на секунду замолкает. Выдыхает и улыбается широко — как обычно это делает, чтобы смущение скрыть. — Только если я буду круто смотреться на фотках!       Ланга кивает и опускает телефон в карман, чтобы ни один момент не упустить.       Пару раз он умудряется едва его не выронить и не разбить, когда спешно достает его, поддаваясь мгновению, на высокой скорости, но ему все равно: телефон можно будет починить, а открывшаяся ему картина через секунду может исчезнуть, если ее не сохранить. У него в телефоне Рэки смеется и оборачивается, несясь впереди, рисует увлеченно в скетчбуке и школьных тетрадках и спит прямо на парте, смотрит на небо на крыше, позволяет солнечным лучам себя обнимать, сверкает заколками, работает над скейтбордами и не перестает давать Ланге поводов для восхищения.       У Ланги в телефоне сияют звезды и светит солнце, океан плещется на заднем плане, сменяясь скейт-парком, комнатой Рэки, школой, городом. Он не ощущает их сияние, их свет, не ощущает волны или прохладный ветер, шепот карандаша или запах краски, но тепло Рэки он чувствует даже через фотографии.              

***

             — Хочешь пойти поесть? — Рэки оборачивается, когда они прощаются со всеми, вернувшись с Миякодзимы, и остаются вдвоем. — Или можем взять что-нибудь с собой и завалиться ко мне.       — Лучше второе, — Ланга улыбается, поправляя рюкзак. Дома у Рэки уютно. Комната, полная скейтбординга, фотографий, плакатов, журналов, стикеров, фигурок, освещаемая заходящим солнцем, наполняемая запахом краски, стоящей на полу у стеллажа, когда Ланга вертит кисточки в руках.       Рэки здорово рисует — Ланге нравится листать его наброски, дудлы, нравится, как он на занятиях ждет момента, когда учитель отвлечется, чтобы придвинуться ближе и с ухмылкой изрисовать поля тетрадей Ланги. Ланга ни за что их не сотрет, даже если его попробуют заставить, потому что Рэки ведь наслаждается каждый раз, когда что-то рисует, ему доставляет удовольствие это делать, даже если это всего несколько движений карандашом, чтобы Лангу развеселить.       На страницах тетрадей уже собрались рисунки с их скейтбордов, сам Ланга, Мия, Скетчи и Ока, обрывки скейт-парка и дорог, где они катаются, Черри и Джо, Шэдоу, образы животных, окружающих их мелочей, когда Рэки просто рисует, что видит, выдуманные места, здания, замки и существа — целая вселенная из этих дудлов собирается, и Ланга с ней расставаться не будет.       — Ланга? — Рэки ставит бумажные пакеты на кровать и принимается вынимать оттуда завернутые бургеры и картонные упаковки с картошкой, а Ланга все с кисточек глаз не сводит.       — Можно я потом возьму твои краски? Я хочу кое-что попробовать, — он опускает их обратно в стакан и забирается на кровать с ногами.       — Конечно. Найти тебе бумагу? — Ланга кивает, и Рэки, откусив от бургера, сползает с кровати, держа его в одной руке, а другой — начиная просматривать скетчбуки и листы, лежащие в верхнем ящике стола. После разбора примерно половины стопки, дремлющей в деревянных стенках, тонкий скетчбук с чистыми листами все-таки находится среди различных вырезок и черновиков, листовок, и Рэки кладет его на стол, придавливая стаканом с карандашами, чтобы не унесло все норовящим ворваться ветром.       — Спасибо, — Ланга улыбается и тянется к еде.       Нанака и Чихиро заглядывают и машут Ланге ладошками, кажется, собираясь украсть у него немного картошки, и он улыбается им в ответ, пока их не выгоняют с громким «Мы заняты!» и не закрывают дверь. Рэки, видимо, устав от поездки, заваливается на кровать, стоит ему закончить со своей порцией, закинув ноги на стену и устроившись головой возле Ланги.       — Тебе понравился океан? — Рэки улыбается и старается задрать голову — насколько это на кровати возможно — чтобы взглядом до Ланги дотянуться.       — Угу, — Ланга кивает, жуя, и чувствует, как загорается. Его волны различных оттенков голубого и синего обычно были снежными, холодными, уносящими его на сноуборде, и наконец-то он смог почувствовать течения теплые, ласково обнимающие и поддерживающие, разделенные с людьми, к которым он привязывается, наполненные их смехом. — Хочу еще. А тебе понравилось?       — Я думал, что привык к нему, и не знал, что может быть так весело, — Рэки улыбается, выпрямляя ноги на стене и скрещивая ступни. — Давай поедем еще как-нибудь?       Ланга кивает и на всякий случай озвучивает свое согласие, если Рэки не было видно. Приходит сообщение от мамы, что она прочитала его смс, что он задержится у Рэки, и Ланга встает, вытирая руки и направляясь к стакану с кисточками, чтобы набрать воды.       Едва теплая вода, заливаясь в стакан, неизменно падает и на пальцы, и Ланга легонько поворачивает ладонь, позволяя струям унести отпечатки, оставленные едой. Кисточки и так уже аккуратно вымыты, поэтому он просто ждет, пока воды в стакане не станет достаточно, и закрывает кран, возвращаясь в комнату.       Скетчбук, лежащий на столе, перемещается на пол к стакану и краскам, и Ланга думает, какая кисточка ему нужна. И с какого цвета стоит начать.       Что он вообще собирается рисовать?       Увидев краски, он просто захотел сделать что-то, но до сих пор так и не смог придумать, что именно, и поэтому обращается за помощью.       — Рэки, выберешь цвет?       Ноги со стены исчезают, и Рэки переворачивается к Ланге лицом, улегшись на живот.       — Хм, — он рассматривает несколько баночек с красками, выставленные вокруг Ланги, прежде чем указать на одну. — Синий.       Ланга открывает ее — наполовину заполненную — и опускает туда кисточку. Делает первый мазок по бумаге — диагональная линия по середине листа.       Он смотрит на нее, не зная, что теперь с ней делать, пока синий стремительно высыхает, и тянется кисточкой обратно к краске. Он продолжает уже нарисованную линию, превращая ее в неловкий зигзаг, растянувшийся на всю ширину листа, и затем выводит один зигзаг за другим.       — Это волны? — Рэки заинтересованно приподнимается на локтях на кровати, и Ланга неуверенно кивает.       — Кажется.       Нижняя часть листа утопает в пляшущих зигзагах, и Ланга закрывает синюю краску, спрашивая Рэки еще раз.       — Красный?       Кисточка слизывает краску, потерявшуюся на крышке, и опускается на синие волны, такими же ломаными линиями перемешиваясь с ними и, заполняя пустоту, согревая.       — Да-а-а, океан был теплым, — Рэки смеется, вспоминая поездку, и Ланга чувствует, как несмотря на сосредоточенность ему тоже хочется довольно улыбнуться. — Какой цвет ты бы добавил дальше?       Ланга на секунду задумывается.       — А ты?       — Давай на раз-два-три?       Ланга кивает, и они по очереди начинают громко считать.       — Раз.       — Два, — Ланга осматривает оставшиеся баночки.       — Три! Оранжевый!       — Оранжевый? — Ланга говорит синхронно с Рэки и тут же радостно улыбается, потому что ответ у них один и тот же. — Оранжевый.       На верхнюю часть листа прямо из баночки плюхается краска, и Ланга размазывает ее уже пальцами, потому что большие кисточки, по-видимому, все у Рэки в мастерской. Отпечатками и мазками вырисовывается солнце и небо, на котором он, обсудив с Рэки, изображает бело-розовые облака.       Ланга рассматривает рисунок, аккуратно лежащий на полу, и все же решает не дожидаться, пока краска высохнет. Спустя несколько секунд подхватывает его яркими пальцами и ложится поперек кровати рядом с Рэки.       — У тебя здорово получилось. Ты впервые рисовал акрилом? — Рэки переводит взгляд с океана, расположившегося в покрытых краской пальцах и свешенного с кровати, на кивающего Лангу.       — Тебе нравится?       — Да, — Рэки легонько пихает его плечом, улыбаясь, и Ланга тоже теплеет, смотря на него.       Из-за того что краска в некоторых местах так и не успела толком высохнуть, пальцы Ланги окрашиваются, помимо оранжевого, новыми оттенками — синими, красными, розовыми. Они смешиваются, создают свои фиолетовые узоры, остаются на коже Рэки, когда он тянется, чтобы взять рисунок и рассмотреть поближе, и задевает ладошки Ланги.       Фиолетовый оказывается на удивление теплым цветом.              

***

      В какой-то момент Ланге кажется, что тепло Рэки колеблется и начинает гаснуть.       Он думает об этом впервые, когда Рэки просит его больше не гонять с Адамом, и искренне не понимает почему. Ему ведь нужно это, Ланга уверен. Именно в такие моменты холод совершенно отступает, позволяет себя игнорировать, заменяется жаром безрассудства и скорости. Чем мощнее противник, чем быстрее Ланга едет, чем сильнее ветер и сложнее выполняемые трюки, тем жарче ему становится.       Ланга думает об этом и тут же отпускает, потому что Рэки улыбается как обычно, словно ничего и не было, и Ланга решает, что все в порядке, концентрируется на своих ощущениях.       Скейт утягивает его вперед, и Ланга не собирается останавливаться — в какой-то момент он совершенно забывает, что мерз когда-то, вот только именно благодаря этому резко угасшее тепло Рэки чувствуется так отчетливо: холод, им за эти месяцы забытый, вспыхивает так близко, там, где Ланга ни за что бы не подумал, что он окажется.       И Ланга не понимает, что случилось, что не так.       Не понимает, что не обращал внимания на то, как холод постепенно подкрадывался к Рэки, как касался его тепла сначала легонько, кончиками невидимых пальцев, тут же отпуская, заставляя тепло лишь волноваться, но не гаснуть, как он, Ланга, сам раз за разом оставлял его одного, уносясь вперед, словно о Рэки забывая.       И обещание собирается нарушить, потому что жар от того, как он мчится, не сбавляя скорости, кажется важнее: нужен ему, чтобы холод не вернулся.       Ланга хочет объяснить это Рэки, но тот не слушает. Смотрит только расстроенно — капельки, падающие с неба, остаются слезами на лице — и устало, произнося тихо слова, которые будто камни Лангу ударяют.       Он не понимает, почему так, как так получилось, когда смотрит на спину уходящего Рэки, скрываемого дождем.       Безуспешно пытается написать ему, ответа так и не получая, не знает, что сказать Мие, когда тот спрашивает, где Рэки, не знает, что делать, когда замечает беспокойство в зеленых глазах.       Мия выглядит потерянным, когда Рэки нет рядом: молчит и погружается в себя, закрываясь, и, заканчивая следом за Джо на отборочных, Ланга понимает, что чувствует себя так же.       Просматривает сделанные фотографии, улыбается им, потому что они все такие же теплые — только это тепло сейчас делает ему больно. Ланга думал, что с помощью фотографий сохранит ценные для него моменты навсегда, а в итоге потерял возможность проживать эти моменты вновь и вновь по-настоящему. Быть рядом с Рэки по-настоящему, вживую, на самом деле быть рядом, а не теряться в воспоминаниях о том, что он упустил.       Он так и не узнал, что с Рэки происходит. Это из-за их обещания? Нет, все ведь началось раньше. Почему Ланга не заметил толком захватывающий Рэки холод? Почему не спросил? Почему не постарался помочь?       Мама говорит быть откровенным в своих чувствах, спрашивает, нравится ли ему Рэки, и на самом деле он давно ведь ему нравится, да? Ланга не озвучивал эти чувства, не раздумывал над ними, но, если подумать, они ведь у него уже давно?       С того как момента, как они познакомились? Когда Рэки улыбался, спрашивая, не хочет ли Ланга попробовать скейтборд, или когда он пролетел над ним, показывая одну из открытых перед ним возможностей? С момента, как они начали проводить время вместе, когда Рэки учил его кататься? С моментов их смеха, с протянутых друг другу рук, чтобы помочь подняться, объятий и улыбок, катаний по городу, поддержки друг друга, чтобы ни случилось?       Если Ланга прислушается к своим чувствам, что они ему расскажут?       Что не было какого-то определенного момента, что каждое мгновение, когда они были вместе, каждое открытие себя друг другу и друг друга принятие, каждое проявление поддержки, каждый смех, каждая совместная поездка, каждая прослушанная в одних наушниках песня, каждое касание рук, каждый наклеенный друг другу пластырь — все это постепенно придавало их отношениям новые грани и оттенки, из которых и состоит влюбленность, теплящаяся внутри.       Но разве не куда значимее сейчас разобраться почему, если Рэки ему нравится, Ланга вел себя так по-дурацки?       Потому что запутался? Потому что плохо разбирается в своих чувствах и часто их не понимает?       Потому что не чувствует больше холода и думает, что это из-за того, как он забывается в отчаянном скейтбординге, в его жаре и опасности, и только сейчас осознает, что этого бы не было без Рэки? Перед безрассудством Ланги холод отступает, прячется на время и показывается снова, когда жар в итоге неизменно проходит, словно болезнь. Уходят и возвращаются, сменяют друг друга и разрушают Лангу. Он несчастен, когда его окружает холод, лишая его любви, радости, он несчастен, когда бездумно несется вперед, пытаясь о нем забыть, не обращая внимания на то, что любит, что приносит ему радость.       Холод произошел из его любви, забрал ее, завалил дорогу к ней, а жар пытается ей притвориться, и только благодаря Рэки было по-настоящему тепло.       Несмотря на безумный холод, Лангу окружающий, Рэки показал ему, как можно согреться.       Смерть папы → невозможность заниматься сноубордингом и любовь, ставшая холодом → знакомство с Рэки → открытие скейтбординга → время, проведенное с Рэки, что показало Ланге удовольствие в скейтах, и осознание его тепла → вернувшееся тепло Ланги… и теперь погасшее тепло Рэки?       Благодаря ему Ланга вновь обретает способность любить, но неужели сам Рэки ее теряет?       Знает ли он, насколько он удивителен? Насколько оригинальны у него идеи, насколько восхищает его упорство? Как он умеет вдохновлять?       Знает ли он, что ему не нужно со всем справляться в одиночку?       Что Ланга будет искать его, сколько потребуется — пока они не встретятся в их скейт-парке под яркими звездами и на фоне теплого океана?       И расскажет ему про все: про свои ошибки, заблуждения, осознания и сожаления, про то, как он им восхищается и как им дорожит?       Рэки не знает, конечно, но Ланга уже спешит ему навстречу.              

***

             — Рэки, — Ланга замирает с кисточкой в руках и поднимает взгляд.       — М?       — Мия очень переживал за тебя все это время. Когда я потерял тебя и во время твоей гонки с Адамом. Но у вас что-то произошло, да?       — Да, — Рэки тяжело выдыхает. — Я сказал ему, что буду рядом, и в итоге не сдержал обещание. Мне… мне надо извиниться перед ним, — Рэки пытается сохранить спокойствие, но злость на себя все-таки берет верх: разочарованное «А-а-а-а» вырывается, и он опускает голову, зарывшись руками в волосы. — Он же плакал из-за меня.       — Ты извинишься, и вы помиритесь, — Ланга убежденно заявляет, и Рэки смотрит на него, улыбается мягко.       — Не думаю, что он простит меня, но спасибо, Ланга.       Рэки уже собирается привычно опуститься на пол спиной, подложив руки под голову, но Ланга его останавливает.       — Эй, — он шуточно хмурится. — Не двигайся.       Ланга касается кисточкой бумаги, красные волосы выводя — плавные, мягкие линии, нежные мазки, которые он делает аккуратно, сосредоточенно, стараясь передать то, каким он видит Рэки, показать ему, какой он в глазах Ланги.       — У тебя краска на волосах. И на лбу, — Рэки смеется, когда Ланга в очередной раз поправляет спадающую на лицо челку. — Сейчас. Давай на секунду прервемся.       Рэки встает и направляется к столу, быстро забирая с него горстку чего-то небольшого, что через секунду протягивает Ланге.       — Вот.       Перед Лангой оказываются голубые невидимки (с контуром йети с его скейта и просто обычные) и прозрачные заколки: с красно-синими волнами и несколько с разноцветными ракушками.       — Рэки… — совершенно забыв о кисточке в руках, Ланга восторженно переводит взгляд с заколок на неуверенно улыбающееся лицо и приподнимает голову. — Нацепишь?       Рэки кивает — шершавые пальцы ласково убирают растрепанные, покрытые краской волосы, мягко проводят по ним, то ли поправляя, то ли забывшись, и касаются шеи, скользя, прежде чем вернуться и закрепить прядки милыми заколками.       — Лучше?       Ланга радостно вертится, рассматривая себя в отражении на экране телефона, протянутого Рэки, и кивает несколько раз подряд: конечно, лучше.       — Рубашка у тебя, кстати, тоже вся в краске, — Рэки смеется, опустив взгляд, и Ланга смотрит вниз: белый фон действительно разноцветные мазки и капли покрывают.       — Ох, — интересно, оно отстирается?       — Давай попробуем вывести, пока не поздно. И потом дорисуешь? У меня, кажется, где-то был рабочий фартук… — Рэки встает, когда Ланга соглашается и начинает расстегивать рубашку.       Оставшись в одной футболке без рукавов, Ланга умудряется замерзнуть, еще пока они идут до ванной, и ежится, вместе с Рэки старыми щетками и бумажными полотенцами убирая и уже засохшую, и пока влажную краску.       — Хм, — Рэки заглядывает в ящики и задумчиво смотрит в сторону мастерской. — Кажется, у меня нет ничего предназначенного для выведения краски с одежды. Давай попробуем моющее средство. Думаю, оно должно помочь.       Рэки уходит в сторону кухни, пока Ланга с последними влажными пятнами расправляется. Касается их бумажным полотенцем, передавая ему раскрасившие рубашку цвета, и резко дергается, когда Чихиро и Нанака проносятся мимо ванной и, заметив его, заглядывают, замирают в дверях, самозабвенно его рассматривая. Ланга улыбается им и приветственно поднимает ладошку — они тут же убегают.       — Нашел! — Рэки заходит, размахивая средством для посуды и небольшой миской, оборачиваясь и провожая взглядом мелких, и ставит свои находки на бортик раковины.       Он наполняет миску теплой водой и заливает туда моющее средство, перемешивая их пальцем. Две губки (одну из которых Рэки протягивает Ланге) находятся в шкафу под раковиной и отрывисто касаются ткани, счищая краску.       — Рэки, — Ланга тихо начинает, когда даже безустанные движения рук не спасают от прохладной погоды, проникающей в дом. — Можно я одолжу твою толстовку?       — Конечно, — Рэки отрывается от рубашки и, отложив губку в сторону, подходит к раковине, чтобы смыть пену. — Какую ты хочешь?       — Красную.       — ’кей, — Рэки улыбается и направляется в комнату. Не успевает пройти и пары секунд с того, как он уходит, как два маленьких шустрых урагана влетают и, приподнявшись на носочках, высыпают перед Лангой из ладошек заколки-крабы в виде разноцветных рыбок.       — А… спасибо, — растерянность сменяется улыбкой, и он быстро споласкивает руки и протягивает девочкам заколки, садясь перед ними на корточки и подставляя голову. Маленькие ладошки цепляются за светлые волосы, неумело, но старательно закрепляя их яркими рыбками. Ланга слегка зажмуривается, когда Чихиро зубцами задевает кожу, и тут же пытается утешить ее, что все в порядке, стоит ей заметить его реакцию и опустить взгляд, сжимая крабика неловкими пальцами. Волосы Ланги становятся похожи на настоящий океан: в них плещутся волны и рассыпаны ракушки, рыбки покрывают их, а капельки краски — словно красочные водоросли и кораллы.       Чихиро и Нанака широко улыбаются, довольные результатом, когда заколки кончаются, и Ланга мягко растрепывает им волосы в знак благодарности.       — Держ… А? — Рэки заходит в ванную с красной толстовкой в руках и замирает, когда замечает Лангу, расположившегося на полу, скрестив ноги, и своих сестер, усевшихся напротив него и показывающих ему, как играть в новую игру, что они придумали.       — Рэки! — Ланга поднимает голову, радостно улыбаясь, и медленно поворачивает ее, полностью покрытую заколками, из стороны в сторону, чтобы Рэки все рассмотреть сумел. — Здорово, да?       — Ага, — Рэки смеется и, мимолетно прикоснувшись к океану, протягивает толстовку.       Ланга надевает ее аккуратно: встает, чтобы было удобнее, придерживает горловину, чтобы случайно ни одну заколку не сбить, и облегченно выдыхает, когда теплая ткань его обнимает и он понимает, что заколки не пострадали. Нанака и Чихиро дергают его за джинсы и машут ладошками, сообщая, что они пойдут, и Ланга опускается на корточки и уже хочет еще раз погладить их по головам, когда Нанака резко дергает его за щеку легонько и быстро убегает (Чихиро смотрит на него еще секунду и уносится следом.)       — Это их любимые заколки, — Рэки замечает с ухмылкой, возвращаясь к губке. — Раз они подарили их тебе, они тебе доверяют.       Ланга улыбается, мягко касаясь рыбок, плавающих в волосах.       — Тебе тоже спасибо за заколки, Рэки. И за толстовку.       Через несколько минут рубашка промывается водой и отправляется в стиральную машину, и Рэки, закусывая губу, задумчиво смотрит, как ткань вертится внутри, как ее бросает из стороны в сторону, швыряет.       — Рэки? — подойдя, Ланга спрашивает обеспокоенно, пытаясь понять, что он может сделать, чтобы Рэки помочь, вытащить его, заносимого, затягиваемого к обрыву переживаний.       — Ланга. Можешь написать Мие? Спросить, где он будет завтра? Мне он наверняка не ответит, а я хочу извиниться как можно скорее.       — Конечно.       Ланга возвращается с Рэки в комнату и какое-то время ищет телефон, затерявшийся где-то на кровати и в итоге найденный, когда Рэки случайно прямо на него заваливается.       Мия отвечает не сразу — Ланга вытягивает ноги вперед, сидя поперек кровати (голова Рэки прямо у его коленей, а босые ноги — у подушки), и вертит телефон в руках в ожидании; Рэки смотрит в потолок — и поэтому пиканье, резко проносящееся в тишине, едва не заставляет обоих подпрыгнуть.       — Он еще в школе. До четырех. Пойдем? Как раз успеем его поймать.       — А твой рисунок? — Рэки поворачивается на бок и приподнимается на локте.       — Закончим, когда вернемся, — Ланга подбадривающе улыбается, спрыгивая с кровати — Рэки еще раз разворачивается — и протягивает ему руку. — Ты ведь сильно переживаешь из-за ситуации с Мией.       — Ланга, спасибо, — Рэки цепляется за нее, садясь, и поднимается. — Я попрошу Коеми достать твою рубашку, и можем выходить.       Ланга благодарит и прячет руки в кармане худи. Он толстовки вообще редко носит, предпочитая им рубашки и водолазки, и немного непривычно то, как свободно она сейчас чувствуется на теле и вместе с тем окутывает его теплом.       С этим не хочется расставаться.       Хочется испытывать это еще и еще.              — Вау, — Рэки осматривается, когда они останавливаются возле ворот дорого выглядящей средней школы.       Выходящие ученики косятся на них подозрительно, особенно когда Рэки вертит головой с приоткрытым ртом, на все пялясь.       «просто» Ланги в ответ на сообщение Мии «буду в школе до четырех. потом не знаю. а что?» висит без ответа, и Ланга садится на скейтборд рядом со скинутым рюкзаком Рэки, смотря на ворота.       Четыре постепенно подкрадывается, и людей выходит все больше и больше — Ланга чувствует, как на них обращается глаз все больше и больше, и вглядывается в толпу, думая, что такими темпами они Мию могут просто пропустить.       Первым темную макушку замечает Рэки. Слетает со скейтборда с громким «Мия!» и машет ему рукой. Чинен тут же останавливается, чувствуя, как все вокруг, заинтересовавшись, смотрят на него, и, похоже, разрывается между тем, чтобы развернуться и уйти и врезать Рэки так сильно, насколько хватит сил.       Кажется, второе оказывается все-таки соблазнительнее, и он, шипя, подходит к ним, хмурится.       — Что? Слайм.       — Я… я хотел извиниться, — Рэки тут же перестает улыбаться: все, что он хотел Мии сказать, все, что они с Лангой отрепетировали, сразу из головы вылетает, и приходится раскрываться как есть. — Ты был прав — я обманул тебя. Обещал не пропадать, а в итоге бросил тебя и подвел. И убежал, когда мы встретились в лифте, хоть и знал, что предаю тебя, и ничего не сделал. Я… мне жаль, Мия. Я пойму, если ты не будешь больше мне верить. Я просто хотел извиниться.       — Ты… — Мия стоит, опустив взгляд и не позволяя себе в лицо заглянуть — лишь сжимает лямки рюкзака сильнее с каждым произнесенным Рэки словом. — Ты… ты отвратительный! — он резко вскидывает голову — слезящиеся глаза и дрожащие губы — маленькие костяшки белеют, вцепившись в ткань. — Дурацкий Рэки, дурацкий! Я ни за что тебя не прощу, если ты еще раз так сделаешь, так что… не исчезай больше…       Ланга во второй раз видит, как Мия плачет.       Не так отчаянно и боязливо, как во время гонки Рэки и Адама, когда он не мог даже злиться на Рэки, потому что боялся навсегда его потерять, потому что боялся, что тот не выдержит, боялся любого движения Адама, и ни одно слово Ланги, ни капля его уверенности, что все будет хорошо, что Рэки не сдастся и обязательно справится, не могли его успокоить.       Сейчас Мия вытирает, отвернувшись, слезы неловкости, нежелания признавать, что он рад с Рэки помириться и что Рэки для него по-настоящему важен. Что он скучал по нему, переживал за него и хотел помочь. Мия был готов сделать, что потребуется, лишь бы не потерять его, не потерять — Ланга мысленно подбирает слова — часть своей семьи. Вот только Рэки убежал, от него отказавшись.       И как же страшно было Рэки, что сейчас от него на совсем откажется Мия.       — Не буду, — Рэки кивает со всей серьезностью. — Я не хочу больше исчезать.       Ланга подкрадывается поближе к Мие тихонько, пальцем у рта показывая Рэки не подавать виду, и слегка подталкивает Чинена вперед. Тот делает несколько неуклюжих шагов от неожиданности и врезается прямо в Рэки, широко распахнувшего руки.       — О-отпусти, — Мия грозно шипит и пытается поцарапать, и Рэки улыбается:       — Точно?       Мия закатывает глаза, выдыхая. И неуверенно крадется руками по розовой толстовке.       — Только один раз, сл… Рэки.       Рэки заливисто смеется — облегченно и радостно, потому что все хорошо, он извинился — и удивленно охает: его резко крепко сжимают в объятиях, вцепившись сильнее.       Мия выглядит умиротворенным и, фыркая, отпускает Рэки, поправляя рюкзак — разве что смотрит чуть мягче, чем обычно.       — Мне пора, — он собирается уходить, и Ланга вопросительно бросает на Рэки взгляд— тот кивает.       — Мы сейчас собираемся пойти ко мне. Хочешь с нами?       — С вами? — Мия удивленно переспрашивает. И раздумывает несколько секунд, смотря куда-то в пол. — Только если ненадолго. Мне нужно на завтра задания делать.       — Мы можем тебе помочь, — Рэки гордо и уверенно ухмыляется, но тут же наталкивается на скептический взгляд зеленых глаз.       — Скорее это я могу вам с домашкой помочь, — Мия издает смешок, и Ланга с улыбкой обменивается с Рэки взглядами: так-то это правда.              — И чего вы меня позвали? — Мия спрашивает, отрываясь от свитча, после того как они довольно долго неловко молчат, зайдя в комнату Рэки и усевшись (Мия — на единственный стул, Рэки и Ланга — рядом друг с другом на пол).       — Просто захотели? — Рэки разводит руками, а Ланга подтверждающе кивает. Мия только качает головой, как Ланге кажется, едва заметно улыбаясь, и принимается осматриваться.       Он скользит взглядом по оставленным краскам, скетчбуку, по плакатам со скейтбордистами, вырезкам из журналов, рисункам, по фотографиям, прицепленным к стене, с которых улыбаются Рэки и Ланга, где они смеются, друг друга приобняв, по размытым селфи, с которых все равно можно считать их эмоции, по мягко улыбающемуся и нежно смотрящему Ланге, по счастливо смеющемуся Рэки. Ланга глядит на фотографии вместе с Мией и греется от осознания того, что эти кадры, моменты, на них запечатленные, не просто воспоминания, не просто кусочки бумаги, хранящие в себе тепло, которое он потерял. Эти фотографии — это его реальность. Каждый момент неповторим, каждое фото хранит в себе нечто особенное, но главное в них — то, как они с Рэки друг к другу стремятся, как они дорожат друг другом и счастливы находиться рядом — от снимка к снимку не пропадает. И вне фотографий не пропадает. Моменты запечатленные уникальны, но тепло, чувствующееся в них, Ланга дарит и принимает каждый день.       — Кстати, почему так много заколок? — Мия смотрит на Лангу, приподняв бровь.       — Эти от Рэки, — Ланга пальцами указывает на волны и ракушки и поворачивается, чтобы Мия заметил невидимки. После чего наклоняется, чтобы был виден океан рыбок: — эти от Нанаки и Чихиро.       — Мои сестры. Мелкие, — поясняет Рэки, а потом резко загорается, смотря на Лангу. — Красиво же, да? Ланге очень идет. И у меня такие же с ракушками есть, здорово, правда?       — Ага… — Мия, по-видимому, его энтузиазмом не заряжается, смотрит не впечатлившись и скептически — пока Рэки ярко улыбается и весь светится — а потом неожиданно начинает смеяться. — Так радоваться тому, что у вас парные заколки…       — Эй, — Рэки хмуро на него смотрит. — Что плохого в парных заколках?       — Ничего, — Мия легко признается, пожимая плечами. — Это даже мило.       Рэки фыркает и отворачивается, словно говоря, что смеяться тут не над чем — Мия продолжает ухмыляться.       — Мне нравятся парные заколки.       Рэки и Мия переводят взгляды на него — Рэки с улыбкой, расползающейся по лицу, и звонким «Нравятся?», Мия — с удивлением, которое тут же проходит, отражая, как его забавляет все это.       — Да, — Ланга кивает на вопрос Рэки и кутается в толстовку. — Парные вещи с тобой — это здорово.       Мия тут же хихикает, прикрывая лицо консолью, но не может сдержаться: начинает хохотать во весь голос, переводя взгляд с Ланги на Рэки и обратно.       Рэки прячет ладошки в рукавах толстовки и стремительно краснеет: он всегда смущается даже от самых простых, как Ланге кажется, слов; Ланга думает, это очаровательно.       — Я не могу с вас, — у Мии все хохот унять не получается — вытирает выступившие от смеха слезы. — Я пойду, наверное. Пока от вас глупостью не заразился.       — Эй! — Рэки использует слова Мии, чтобы своим возмущением скрыть смущение, но все его все равно замечают, сколько его ни прячь. Ланга почти уверен, что так же Рэки нравится, как Рэки ему (никогда нельзя сказать наверняка, но все же), только не знает, как заговорить об этом.       Быть откровенным касательно своих чувств, да?       Но это же так смущающе, так страшно… хотя Ланга и сам не знает, чего боится.       Это же Рэки. Сказав честно, Ланга вряд ли что-то потеряет — приобретет разве что — Рэки ведь от него из-за чего-то такого не откажется.       — Эм, — обувшись, Мия закидывает рюкзак на плечи и обращается к Рэки и Ланге, провожающим его. — Спасибо, что позвали. Я… я буду не против, если вы так сделаете еще.       Ланга с Рэки переглядываются, улыбаясь, и кивают Мие — он быстро отворачивается и широкими шагами уходит, обернувшись разве что, чтобы махнуть им рукой, прежде чем исчезнуть в улицах.       Уже потихоньку темнеет — солнце уползает, сменяясь вечером, и Рэки включает свет в комнате, когда они с Лангой возвращаются.       Краски приветливо блестят в сиянии лампы, и Ланга нежно берет кисточку в руки. Опустив в акрил, целует ею бумагу, красные прядки, губы, черты лица. Ланга не прорисовывает все детально — не умеет и не хочет — лишь надеется чувства свои передать. Надеется, что Рэки увидит себя глазами Ланги, увидит тепло, с которым он на него смотрит, разглядит в нем чувства, о которых Ланга стесняется говорить. Говорить комплименты и рисковые вещи легко — Ланга произносит их искренне и не думает бояться — но вот признаться Рэки прямо, что у него к нему чувства, гораздо страшнее.       Он все равно скажет о них, Ланга решает, поступками, красками, словами — как угодно, лишь бы их донести.       — Почему ты вообще захотел меня нарисовать? — Рэки задумчиво тянет, подпирая голову рукой, когда Ланга завершает рисунок, корректируя и нанося последние мазки, и кладет кисточку в сторону, начиная убирать устроенный беспорядок.       — Потому что хочу показать тебе, что ты мне нравишься, чтобы ты увидел то, что вижу я, — Ланга улыбается, поворачиваясь к Рэки, оторвавшись от собирания расставленных на полу баночек. — Ты мне нравишься.       — Ну, мы же друзья. Конечно, я тебе нравлюсь, — Рэки натянуто смеется с совершенно красными щеками, и Ланга, хоть и решился уже, сомневается долю секунды: стоит ли идти до конца? Вдруг Рэки не хочет слышать то, что Ланга хочет ему сказать? Вдруг Ланга ошибся?       Но, с другой стороны, вдруг он просто боится то же, что и Ланга, озвучить?       — Я не это имел в виду. Ты мне нравишься не просто как друг.       Ланга смотрит на Рэки, опуская последнюю банку в коробку, и протягивает ему скетчбук. Рэки принимает его неловкими руками, скорее автоматически, чем осознанно, потому что глаз от Ланги не отрывает, никак более не реагируя.       — Рэки? — Ланга осторожно начинает, и тот вздрагивает, опускает взгляд на рисунок, по-прежнему молча. Ланга его не торопит: видит, как янтарные глаза изучают мягкие линии, а пальцы касаются еще не высохших черт лица, яркой улыбки, волос. Словно через капельки краски океан чувств Ланги осознавая.       Рэки улыбается мягко, хочет что-то ответить, но не может, вновь собирается, но останавливается — хмурится.       — А-а-а, ну почему так сложно сказать?! — он вскидывает голову с мимолетным раздражением из-за своей нерешительности и быстро произносит, смотря в голубые глаза: — ты мне тоже так нравишься.       Ланга расплывается в улыбке, согревающей и нежной, и Рэки, выдыхая, отвечает таким же теплом.       Скетчбук вскоре опускается в сторону («Красиво… Спасибо, Ланга»), и пальцы с красными пятнышками привычно тянутся к лицу напротив. Так же мягко и тепло, но чуточку смелее: зная, что им не нужно больше непонимания бояться. Красные мазки остаются на щеках и шее, в волнах голубых волос, и Ланга придвигается чуть ближе, наклоняя голову к замершей у щеки теплой ладошке.       Его лицо наверняка сейчас тоже горит красным, раскрашенное акрилом и прикосновениями, — Ланга чувствует это, когда Рэки садится на пятки, опуская руку ему на плечо, пока вторая убирает спадающие на лицо волосы, к вечеру успевшие растрепаться несмотря на заколки, и тоже оказывается на красной ткани. Ланга тянется вперед — ладони ласково обхватывают лицо Рэки — и замирает, неожиданно смутившись.       — У меня болят губы, — Рэки бормочет, и Ланга на секунду теряется еще больше — пока не слышит продолжение: — так что поцелуй, чтобы перестало болеть. Как в Канаде делают.       Ланга старательно сдерживает улыбку и с настолько серьезным, насколько у него выходит, видом кивает: у него все-таки теперь ответственное поручение есть.       Поцелуй получается корявым (неумелым и быстрым из-за сбившегося дыхания, со вкусом колы и нервно бьющимися сердцами), но Ланга рад просто тому, что он получается.       — Лучше? — он улыбается, отстраняясь. — Или нужно еще раз, чтобы точно перестало?       — Определенно, еще раз, — Рэки говорит серьезно. — И еще, и еще, и еще.       Ланга наклоняется, замечая, как Рэки, прикрыв глаза, едва заметно морщится, когда голубые пряди щекочут лицо, и чувствуя на губах его отрывистое дыхание, но в последний момент решает сделать другое: мажет губами по щеке и кладет подбородок ему на плечо, обнимая.       Рэки вовсе не против: обхватывает Лангу руками и наклоняет голову слегка в бок, прижимаясь виском к его виску.       Ланга любит объятия с Рэки. Любит передавать через них свою любовь и знает благодаря ним, что его тоже любят. И сейчас, когда его заботливо обнимают, понимает, что тепло Рэки, его тепло, их с Рэки тепло так просто больше не погасить.              

***

             — Ай-й, — Ланга шипит, зажмурившись и стараясь приглушить голос, когда случайно задевает заколкой кожу. Белые циферки на телефоне сообщают, что даже пяти пока нет, значит, мама спит еще — Ланга не хочет ее будить.       Через несколько минут с вибрацией на экране высвечивается «я на месте!», и Ланга, подхватывая рюкзак, обувается и тихонько, придерживая, закрывает за собой дверь. Рэки стоит, опираясь на руль мотоцикла, и озаряет мир улыбкой, стоит Ланге на улице показаться.       — Привет, — Рэки приподнимает руку, и Ланга хлопает по ней, а после бесконечности переплетает их пальцы и делает шаг вперед — опираясь рукой на мотоцикл, губ Рэки касается.       Пальцы в черно-красных перчатках отрываются от темной поверхности и обхватывают его лицо, притягивая ближе. Это уже не так смущающе — целоваться — но все так же приятно (хоть и обниматься Ланге нравится больше), и он все время окружает Рэки поцелуями, каждый раз восторженно дрожит от того, что они значат, от их тепла.       — Привет, — Ланга улыбается, когда в бесконечности их поцелуев возникает пауза, и надевает протянутый ему шлем.       Рэки нажимает на педаль кикстартера, пока Ланга устраивается позади него, и через несколько секунд мотоцикл уносится вперед. Видимые боковым зрением разноцветные домики и магазины, освещаемые фонарями и вывесками, сливаются, смешиваются, становясь задним планом, на фоне которого Ланга Рэки обнимает, легонько, чтобы не мешать, прижимаясь к его спине.       Ланга сонно кутается в оранжевый бомбер, чувствуя, как зимний ветер проносится мимо, растрепывая волосы и разрушая тем самым небольшой низкий хвост, торчащий из-под шлема. До рассвета чуть меньше двух часов — как раз успеют доехать — и несмотря на ветер и скорость Ланге кажется, стоит ему глаза прикрыть, он тут же уснет.       — Эй, не упади, — Рэки обеспокоенно поворачивает голову на долю секунды, когда Ланга в очередной раз зевает. — Держись крепче, ладно?       Зевок превращается в улыбку, и Ланга обещает, проскальзывает ладонями в карман на толстовке Рэки, подаваясь еще немного вперед. Машин и людей становится все меньше, как только они отдаляются от центра, проносясь сквозь города и деревни, и Ланга рассматривает небольшие здания и теплицы, виднеющиеся вдали холмы и сопровождающие их в пути пальмы, едва различимые в ночи.       Рэки плавно поворачивает направо, и Ланга оживляется: не особо видит из-за высокой травы и деревьев у дорожного ограждения и темноты, но знает, что слева от них мягко обнимает мир океан. Голубые глаза смотрят пристально, ожидая хотя бы проблеска, хотя бы секундного, метрового момента, где растения расступятся, позволяя заглянуть за себя.       — Ланга! Сейчас! — Рэки вскрикивает спустя пару минут, несколько сбавляя скорость, и через мгновение Ланга действительно видит его, темно-синий, любящий и греющий, блестящий в ночи, блестящий своей красотой. Он плещется у небольшой пристани, на мягких волнах качает яхты и лодочки, проскальзывающие мимо, когда мотоцикл утягивает Рэки и Лангу вперед.       Листва вновь мир не скрывает. Словно исчезает, стоило Ланге хотя бы каплю океана поймать, и они едут как будто совсем рядом с ним — даже ограждения становятся ниже — и как же здорово вновь у океана оказаться. Ланга ярко радуется этому, видя темные волны, и еще больше радуется тому, что испытывает это вместе с Рэки.       — Сейчас будет поворот, и после этого не смотри направо, пока я не скажу, ладно?—Рэки широко улыбается, бросая на Лангу взгляд, когда они еще раз мягко поворачивают и вдали начинает виднеться перекресток.       Ланга наблюдает за волнами и едва светлеющим небом, песком и редкими деревьями, растущими возле бордюра, действительно здания, стоящие справа, и мчащиеся мимо них по той стороне машины, игнорируя. Он разворачивает голову, только когда проходит несколько мгновений, после того как они едут на перекрестке влево, и Рэки счастливо зовет его по имени, пытаясь краем глаза его реакцию углядеть.       Ланга смотрит и замирает, не зная, что сказать. Чувствует, как губы сами в улыбку складываются, и не может сдержать восторженное «Вау», в которое превращаются мысли. Рэки смеется, спрашивая: «Нравится?», и Ланга, отвечая, вцепляется в него чуть сильнее, не зная, куда деться от переполняющих его и переливающихся в нем чувств.       Просто они оказываются на мосту.       Ланга видел его на карте, но не знал, каким он будет, не ожидал такого, не был готов к тому, что, повернувшись, увидит, как сейчас они едут обнимаемые океаном с обеих сторон.       Хэндза раскрывается впереди зеленым полем — проносится мысль, что наверняка там красиво, но тут же теряется: нежный ветер любовь океана до мотоцикла доносит.       Въезжать на остров совсем не хочется: голубые волны слева тут же пропадают, отрезанные холмами и зданиями, интересующими Лангу гораздо меньше океана. Он бросает в их сторону периодический взгляд, сам не зная, что ожидает увидеть, а потом они проезжают стоящий у дороги синий вагончик с мороженым, готовящийся открыться, и оказываются от океана и справа закрыты: ограждением, на котором Ланга успевает «Художественный конкурс» различить. Бетонную стену справа покрывают картины: теплые улыбки и протянутые друг другу руки, сияющие на фоне Земли, счастье быть рядом, раскрытые друг перед другом сердца, красное солнце и синие воды океана, красочные поля и цветы, яркие, полные надежды мечты — они с Рэки останавливаются и с мотоцикла слезают, рассматривая каждый рисунок, читая каждую подпись.       Мимо пролетают машины, и ветер иногда вздрагивать заставляет, но Ланга все равно смотрит на две соединенные ладошки на фоне розового сердца и цветов и оторваться не может. Ему нравятся эти изображения, греющие образы, то, как случайно они их нашли, то, как оба очаровываются ими. То, как Рэки подходит и берет его за руку, и Ланга сжимает ее, пока они не устраиваются на мотоцикле вновь.       Мост на Икейдзиму встречает их скульптурами сиса и вновь прекрасным видом на океан, а сам остров оказывается небольшим совсем: они проезжают его полностью, чтобы осмотреться, всего за несколько минут и глядят практически только на одни поля для посевов.       — Рэки, подожди! Слева! — Ланга замечает едва различимую вдали белую верхушку, когда они оказываются на развилке и, глянув на песчаную и хорошую дороги, Рэки выбирает вторую. — Там маяк! Кажется. Посмотрим? — Ланга восторженно спрашивает, и мотоцикл разворачивается.       Дорога оказывается ужасной: пыльной и грязной, очень узкой, и Рэки шутит, что они быстрее пешком бы дошли. Когда пыль заменяется травой и подступающими к недодороге кустами и деревьями становится немного проще, но с каждым метром растения подбираются все ближе и ближе, сжимаясь, и приходится действительно с мотоцикла слезть, чтобы не удариться о ветки. Впереди наконец показывается асфальт, справа ведущий в никуда, а слева заканчивающийся небольшим белым сооружением.       — Маяк! — Рэки вскликивает. — Ланга, ты был прав!       Маяк маленький и особо ничем не примечательный (разве что две большие агавы красиво цветут перед ним), но почему-то Ланга с Рэки радуются сейчас невероятно тому, что нашли его, всей той пыли, что они преодолели, всем тем веткам, которые пришлось отодвигать в сторону или от которых они уклонялись, потому что на другом конце этого пути их ждало это сокрытое сокровище, тайное место, о котором не было написано на сайтах, где они читали про остров, изучали его пляжи и дорогу до него.       — Интересно, у него есть название? — Рэки задумчиво произносит, подходя ближе и разглядывая здание, но ничего не находит. — Кажется, нет. Ланга, давай сами его назовем.       Ланга тепло улыбается и кивает — любит идеи Рэки и не может их не поддерживать — и задумывается на секунду, рассматривая освещаемые постепенно появляющимся солнцем белые стены. Хочется назвать его как-нибудь по-особому, и Ланга мысленно перебирает все слова и чувства, что сейчас в голове крутятся. Он счастлив быть здесь вдвоем с Рэки, окруженными ласковым миром, любовью океана, освещаемыми небом, окончательно прощающимся с ночью и окрашивающимся теплом.       Совсем скоро рассветет, Ланга понимает, и идея тут же появляется, потому что разве это не то, что охватывает их? Не то, к чему ведет их эта поездка? Не то, что они хотели прочувствовать здесь вместе?       — Асаяке?.. — Ланга предлагает, и Рэки повторяет за ним задумчиво и тут же улыбается, кивает:       — Асаяке? Я думал о чем-то вроде «Райко», но твой вариант мне нравится больше! Сейчас, — Рэки возвращается к мотоциклу и достает скетчбук и карандаш. Он зарисовывает очертания маяка — Ланга обнимает его со спины и зачарованно наблюдает за появляющимися на бумаге графитовыми линиями. На маяке Рэки не останавливается: быстрыми движениями переносит деревья, раскинувшиеся перед глазами, агавы и с улыбкой добавляет две фигурки, обнимающиеся на фоне. Он выводит «асаяке» с краю страницы и закидывает голову назад, поворачивая лицо к Ланге. — Пойдем? А то рассвет не поймаем.       Дорога до пляжа Одомари занимает несколько минут и, припарковавшись и заплатив за вход, они ступают к песчаному берегу. Ланга тут же стягивает кеды и разноцветные носки и, пока Рэки делает то же самое, распускает расплескавшийся хвост, легонько тряся головой и заново закрепляя заколки. Песок прохладный, но мягкий, нежный, несмотря на встречающиеся небольшие камешки, и Ланга зарывается в него ступнями, когда они с Рэки, сложив вещи, оказываются у голубой глади. Волны замирают в нескольких сантиметрах и убегают, не касаясь, и Ланга первым протягивает им руку, опускаясь на корточки.       Рэки приветствует океан по-другому: подворачивает свободные брюки, как получается, и покрывая все вокруг брызгами, бежит вперед. Вода оказывается и на Ланге, а буквально через секунду волна сильнее предыдущих ударяется о берег совсем рядом с ним, каплями рассыпаясь и на него падая. Бомбер и джинсы стремительно мокнут, но Ланга лишь улыбается шире: океан помнит их, встречает.       Ланга цепляется влажной рукой за такую же мокрую ладошку Рэки и пытается встать, но ноги тонут в песке, а волна, подбегая, толкает его назад, и Ланга, только успев слегка привстать, падает обратно, а Рэки едва на ногах удерживается.       — Я понял, — он смеется и больше попыток Лангу поднять не предпринимает: просто садится рядом и обнимает Лангу за талию.       Кроме них на пляже никого нет — утреннюю тишину наполняют только их разговоры и целующие бирюзовые волны — и Ланга, несмотря на промокшую полностью одежду, зиму, порой дующий ветер, чувствует, как вселенную окутывает тепло.       Они сидят под фиолетовыми небесами, на которых отчетливо проступает красное солнце, обнимаемые океаном, и не хочется это мгновение отпускать, эту красоту, открывшуюся перед глазами, теплый фиолетовый мир, но ведь этот момент не может длиться вечно. Даже океан когда-нибудь иссохнет, а солнце станет красным гигантом, затем, пусть даже и через миллионы лет, рассеясь во вселенной.       Ланга и не хочет, чтобы он длился вечность. Он хочет разделять с Рэки как можно больше таких моментов, бесконечное их число.              Этот момент не может быть бесконечным.       Ланга улыбается: они с Рэки могут.