Бегония

Сердце в Антарктиде. Помутнение Лань Чжань — мое имя. И я помню все.

༺❀~❃~❀༻

За панорамным окном небесный владыка Фуси расстелил черное полотно и украсил застывшую вечность холодными звездами. Они мерцают сквозь время и пространство. Ледяные глаза далеких светил смотрят с высоты на замерзший миллионы лет назад континент. Их немного. Лишь Ахенар вспыхивает яркой точкой в созвездии Эридана. Белый сверхгигант, свет которого ярче восьмиста солнц. Мир Южного полюса, где далекий Канопус затмевает привычный северянам Сириус. Девять лет назад, когда проектировал дом, решил — пусть в циньши будет окно с видом на белые искры во тьме. Они даруют иллюзию покоя, пока не оглушит симфонией неона Аврора Бореалис. Зеленые, синие, голубые всполохи пляшут, разрывая тьму. Фейерверк в честь Нефритового Императора Юйди, восседающего в Зале волшебного тумана. Но повелитель небес, земли, божеств и духов не в силах мне помочь, когда звенящей нотой промелькнет алый росчерк, подобный ленте, трепещущей на ветру. Ленте, принадлежавшей Ему. Алое хлещет по глазам. Проникая в сердце, сливается с кровотоком и жжет изнутри. Каждый раз кажется — еще немного и каналы ци разорвутся. Виски пронзает звон медного гонга — Вэй Ин… Вэй Ин… Вэй… Ин… Ин… и постепенно затихает, оставляя на душе свежий рубец, который вскоре затянется мутной пленкой тоски. Вчера, двадцать первого сентября, на востоке мелькнул краешек солнечного диска. Золотистый ореол робко прокрался в полярную ночь и, поманив красками «большого мира», пропал исколотый алмазными иглами антарктической метели. Холодные игры весны. Здесь снег никогда не бывает белым, как в Центральном парке Гуаньинь Нью-Бейцзина или Швейцарских Альпах. Полярной ночью за окном текут, колышутся все оттенки мрака, и лишь когда включаю «маленькую луну» перед домом, истерзанная ветрами мерзлота играет разноцветными бликами, словно некто разбил радугу на мелкие осколки и разбросал их по ледяному континенту. Если выйти наружу в безветрие — стоит лишь ступить на снег, сразу раздается жалобный звук, похожий на крик. Радуга плачет по бескрайнему небу и земле, омытой грозой. Скорбит по танцующему в зеленых горах лету. Она не вернется туда. Когда наступает Полярный день и солнце слепит, но не греет, снег поет переливами лазурита — от глубоко-синего в расселинах замерзших глыб до нежно-голубого там, где сугробы отбрасывают округлые тени. Тихий топот крошечных лап отвлекает от инферно, застывшего за толстым термостеклом. Пушистый кролик жмется к ноге. Я беру его на руки. Баюкая, запускаю пальцы в мягкую шерстку. Теплое тельце согревает плечо. Кролик забавно прядает ушами, щекоча шею. Его собратья выбегают из спальни один за другим. Зверьки с любопытством обнюхивают низкий столик, тычутся розовыми носиками в углы циньши. Один пытается вскарабкаться по лестнице, ведущей в обсерваторию, но, одолев три ступеньки, опрокидывается навзничь и скатывается вниз. Смешно отряхивается и присоединяется к остальным, штурмующим столик с принадлежностями для каллиграфии. Пять белых и черный. Он самый бойкий, пытается напиться из нефритовой мойки для кистей. Это иллюзия. Пушистые зверьки не пьют воду, не грызут свежую морковку. Роботы. Домашние любимцы, которые не болеют, не стареют и никогда не умрут. Их можно выключить. Механически — за левым ухом каждого легко нащупать крохотную кнопку. Или дистанционно — отдав мысленно короткую команду интерфейсу, отвечающему за комфортное пребывание человека в доме. Я смотрю на веселую возню вокруг чернильного камня, и память о прошлом воплощении рисует другую картину. Невысокий холм у дороги. Ветерок перешептывается с молодыми побегами бамбука и весенней травой о скором лете. Ты, в белом ханьфу с узорами облаков, вышитыми на плечах. Юный. Смешливый. Осветил улыбкой небольшую поляну, затмевая солнечные лучи. Подхватил под брюшко зверька, поднес к лицу и что-то шепнул в пушистое ухо. А потом прижался к розовому носу своим. Отстранился и снова засмеялся. — Смотри, Ванцзи-сюн! Правда они милые? Иллюзия. В белой комнате на белой стене есть одно цветное пятно. Портрет на пожелтевшей от старости рисовой бумаге, заключенный в строгую раму нежного оттенка цветущего жасмина. На нем изображен юноша. Он сосредоточенно и спокойно читает книгу. Портрет кисти Старейшины Илина. Фальшивка. Подделка. Копия копии копии… Оригинал утрачен. И потерян он мной. Не кем-то другим. С открытой улыбкой ты протянул мне тонкий лист. «Убожество», — все, что смог тогда выдавить из себя. Но заметил смелую легкость росчерка кисти и ощутил в сердце странную боль, смешанную с восхищением. Спустя века историки спорили, размахивая руками, какой цветок нарисован за ухом самим Вэй Ином — лотос или слива мэйхуа. Ученые мужи и дамы провели сотни исследований. Кого-то даже разбил инсульт. Одни утверждали, что Старейшина Илина изобразил лотос, ведь детство и раннюю юность провел в клане Цзян. Другие с пеной у рта доказывали — на оригинале определенно была слива мэйхуа как символ Ханьгуан-цзюня. Первые возражали, что Лань Чжань еще не носил титул в то время… Лишь я знаю — ты нарисовал мэйхуа. Ее цветы чисты, белы и выдерживают последние морозные атаки истощенной зимы. Я не столь безупречен. После дней, проведенных в библиотеке, когда ты, скучая над рисовой бумагой, переписывал правила клана Гусу Лань, наступали ночи. И приходили сны. Отвратительные, тяжелые, удушающие. Я изрубил на мелкие кусочки порнографическую книжонку Не Хуайсана. Но запомнил ту страницу. И двух мужчин. Ночью серебристый серп кутался за окном спальни в перламутровую паутину облаков, охраняя покой Облачных Глубин. А во мне пробуждалась липкая тьма. Насилие — плод искаженного похотью разума. Грубое, жестокое, бессмысленное. Люди осуждали тебя. А предать позору надо было меня. Под белыми одеждами именно я прятал долгие годы истинную тьму. Позор, о котором никто не знал. «Воздушная яхта класса А+ «Шеньлун», номерной знак «Gusu Lan Shì 1», запрашивает разрешение на посадку», — оживает в наушнике синтетически-приятный голос неопределенного пола. Ци-интерфейс оповещает о визите дяди. Совершенствующиеся теперь летают на мечах только на праздники и официальные клановые церемонии. Для остального есть воздушные яхты. Для срочных встреч — заклинания перемещения. Если пожелаю, могу оказаться на Луне через несколько секунд. В двадцатом столетии шаттл «Шэньчжоу» совершил посадку на солнечной стороне вечной спутницы Земли. Нет, астронавты не увидели Кролика, растирающего в яшмовой ступке снадобье бессмертия из гриба чжи. Не встретили они и прекрасную Лунную Деву Чанъэ, что по воле небожителей коротала вечность в обществе молчаливого труженика. Зато астронавты заложили основу станции Тяньлун… За прошедшие тысячелетия мир изменился. Среди небоскребов, кричащих неоном, не найдется пути для заклинателя в черно-алом ханьфу и его ослика… Но что же заставило дядюшку покинуть шумный Нью-Бейцзин? Неужели дела корпорации «Облачные глубины» покатились под откос?.. Хотя нет. Месяц назад я отключил календарь и оповещения о событиях. Позавчера у совершенномудрого Лань Цижэня был стопятидесятилетний юбилей, и теперь меня ждет расплата за отсутствие. «Воздушная яхта класса А+ «Шеньлун», номерной знак…». «Разрешить», — прерываю синтетическое бормотание. Опускаю кролика на гладкий белый пол. Интерфейс давно изучил мои привычки, и пушистые зверьки резво убегают обратно в спальню. Черный задерживается на несколько секунд. Смотрит на меня глазами-бусинками, забавно шевелит носиком, а затем спешит за остальными. Бархатный топот крошечных лап растворяется в оцепенелом молчании. Нужно ли повязать налобную ленту? Или это неофициальный визит, и после назиданий дядя развалится в кресле у окна и попросит интерфейс приготовить бирюзовый чай, а затем подать чего покрепче?.. В клане Гусу Лань давно не придерживаются большей части древних традиций. Три тысячи правил остались в Китае. Теперь они — часть истории. Культурное наследие, которое почитают, периодически обновляя охранные заклинания, чтобы время не стерло жесткой ладонью вырезанные на камнях иероглифы. Застывшее прошлое. Но заботливо оберегаемый адептами клана мемориальный комплекс Облачные глубины — лишь тихий отголосок былого. Нет Павильона Молчания, где в прошлой жизни моя мать коротала дни взаперти. Ее жилище не пощадили века. И сейчас некому рассказать, сгорело ли оно, когда племена нюйчжэнь отступали, сжигая все у себя за спиной. Вражеский владыка Хуанг Тайцзи был заколот служителем клана Цинхэ Не. Достопочтенный Не Хуайсан реформировал клан. «Ветер в ночи». Новый девиз знали только посвященные. Лишь они могли отправить послание и призвать ветер, проникающий в самые узкие щели и запертые наглухо покои. Охрана не обратит внимания на легкое дуновение. Вооруженные пиками воины не поймут, как они оказались на каменном полу. И угасающее зрение донесет до мозга лишь край сумеречного одеяния. — Здравствуй, племянник. — Дядюшка одет в легкий костюм в стиле сафари. Значит, это неофициальный визит. На мою попытку сложить ладони в приветственном жесте, отмахивается и усаживается в кресло у окна. — Я прилетел не отчитывать тебя, но нам нужно поговорить. Дело не в том, что ты не поздравил меня с днем рождения и даже не отправил голосообщение. Я хочу понять, что ты собираешься делать со своей жизнью… Хорошо поставленный голос проносится мимо, не касаясь сознания. Я научился пропускать изрядную часть речей Лань Цижэня лет в семнадцать. Спустя год, как родители обрели истинное бессмертие и отправились на Персиковый остров. Спустя год, как начала возвращаться память о предыдущем воплощении. Возвращаться, бросая в океан боли с редкими островками радости и осторожного счастья, больше похожими на миражи, сотканные из шелка. Твой смех звонче ветряных колокольчиков. Твоя улыбка, затмевающая солнце. Окровавленная рука, отчаянное «Отпусти», падение в бездну, длящееся дольше самого существования небес… Мо Сюаньюй, чья жажда мести вернула тебя. И знакомая мелодия. Она коснулась сердца, заживляя саднящие раны ласковой волной. — …если и мой младший племянник предпочитает мужчин — в этом нет проблемы. Сейчас все решается с помощью донорской яйцеклетки и инкубатора. Возможно, к лучшему. Мы подберем идеальное сочетание генов и примем в семью Почетную мать… Но ты должен выйти из добровольного заточения… Пойми, я беспокоюсь. Мозг реагирует на последние фразы. Дядюшка немного нервно отпивает чай из согревающей чашки «умного» фарфора. Когда достопочтенный успел отдать команду интерфейсу? — Выпей со мной чаю за компанию. Двери, ведущие в кухню, разъезжаются в стороны с едва слышным шуршанием. Управляемая ци удерживает серебряный поднос в двух чи над полом. Беру точно такую же сахарно-белую чашку и вдыхаю терпкую свежесть листьев, выращенных в долинах Гуандун, среди гор, укутанных в изумрудные травы. Похожий чай растет в стране майя, но я предпочитаю сорт Цин ча. Он отдаленно напоминает тот самый, что пил в Облачных глубинах. Сквозь поток тысячелетий тянется тонкий шлейф аромата. Память о прошлом. О моем прошлом, которое не стало нашим. Моя вина. — Я прошу, в знак уважения, не более, отправиться на историческую родину. Навести Облачные глубины — они в реальности намного живописнее, и можно наслаждаться умиротворяющими пейзажами круглый год. Хочешь, посети мудрецов Тибета… Хочешь, оторвись, к-х-х, — он кашляет, выдавливая непривычное слово. Золотистая капля чая падает на эспаньолку и поблескивает в седине перец-соль. В нынешнем воплощении Лань Цижэнь носит элегантную бородку и категорически отказывается избавляться от внешних признаков старения с помощью ци: здоровое сердце важнее. — Погуляй, как положено молодым. В Шанхае есть развлечения на любой вкус… — он делает паузу и решается: — Я не всегда был старейшиной и опорой клана. Налет смущения во взгляде напротив приводит к простой мысли — уход родителей в обитель бессмертных ударил и по дядюшке. Почему он никогда не был женат? Наверное, потому, что до вынужденного возвращения в клан постоянно курсировал между злачными местами Парижа, Афин, Шанхая. И когда на голову свалились крупнейшая корпорация по магической защите и охоте на нечисть вместе с двумя несовершеннолетними племянниками, стало уже не до поисков достойной супруги. Что ж, это многое объясняет. Лань Цижэнь-Лань Цижэнь, он старался воспитать нас с братом достойными наследниками. А-Хуань отправился постигать европейскую культуру, три года изучал международное право в Кембридже, несколько месяцев путешествовал по Италии, Испании, Франции. Сейчас Лань Сичэнь уверенной рукой рулит корпорацией. А со мной не получилось… — Темно… — Оборачиваясь к окну, дядюшка ставит опустевшую чашку на услужливо подлетевший поднос. Беззаботное изящество серебристого звона ощущается чем-то неуместным и чужеродным. — Не включишь свет? Выбрасываю невидимую паутинку энергии, и за стеклом восходит «маленькая луна». Жемчужно-белый шар зависает в морозном воздухе, разгоняя безразличие мрака. Снежные холмы превращаются в алмазные россыпи, ледяные скалы в отдалении сверкают, словно гигантские кристаллы, выращенные небожителями от скуки и забытые в Полярной ночи. «Маленькая луна» висит за стеклом, ожидая приказаний. Светильник, сотканный из управляемой ци. Ци повсюду. А на полюсах она самая чистая и обладает особенной силой. — Так ты отправишься в Китай? — Я сразу догадался, что перемена темы — пауза перед следующим штурмом. Дядюшка не обманывает ожиданий: — Девять лет в уединении среди льдов и пингвинов не пошли во благо. Отправляйся в путешествие. Если и после этого пожелаешь вернуться сюда, не стану препятствовать… Неужели в его подсознании бродят смутные тени прошлого воплощения и шипят пыльными голосами о моем отце, что лишился рассудка, проведя годы в добровольном одиночестве? Если бы дядюшка помнил все, он обращался бы со мной иначе. В нашем обществе есть табу — запрещено расспрашивать о предыдущих жизнях. Тот, кто помнит, когда-то запятнал карму неправедными поступками. Память — это кара небожителей… Пустые размышления. История не знает сослагательного наклонения. — Мгм… Отправлюсь завтра. Ответ полностью устраивает. Он согласно кивает. Хлопнув ладонью по колену, поднимается с кресла: — Не выключай «луну». Пусть она проводит меня до побережья… Оказывается, здесь очень красиво, — добавляет спустя несколько секунд и, потрепав меня по плечу, направляется к выходу в бокс, где припаркована яхта: — Желаю обрести все, что ищешь. Нет. Я не смогу исполнить это напутствие. Я искал тебя, а нашел пустоту. Я звал и получил в ответ молчание. Повинуясь приказу, «маленькая луна» парит над обтекаемым корпусом яхты. Дядя наверняка отключил автопилот, активировал ручное и ведет воздушное судно малой скоростью. Снег откликается разноцветными искрами на ровный свет. В расщелинах ледяных скал прячется лазуритовый мрак. Отполированная ветрами стена вдруг вспыхивает, отражая лучи. Гигантское зеркало выстреливает в яхту потоком света. Дядя удерживает управление. Думаю, он легко доберется до моря императрицы Вэй. Светило, сотканное из управляемой ци, вернется в бокс под домом без моих распоряжений. Надо включить календарь. Сейчас цикл жизни отсчитывают старые механические часы. Время заперто в корпус белого дуба. Деревянная коробка возвышается у западной стены, и черные стрелки ползут по мраморному циферблату, подсказывая, что пора спать. Чашка чая, к которой не прикоснулся, стоит на подносе рядом с пустой, дядиной. «Умный» фарфор хранит тепло два часа. Ненавязчивый молочный аромат осторожно тревожит обоняние, но не пробуждает аппетит. «Убрать». Поднос бесшумно уплывает в сторону кухни. Вода в ванне цвета топленых сливок. Пар, клубящийся над ней, отдает нотками локвы, спелого персика и сандала. Полчаса в горячей воде не согреют сердце. Запах спелых плодов не вернет в те дни, когда можно было рассказать тебе о… О чем? О своей любви или о грязном отвратительном сне? Не тогда ли разлилась черной жижей тьма, дремлющая во мне изначально? А благовония в курильнице — катализатор, посланный небожителями с одной целью — показать порочную натуру Ханьгуан-цзюня? Кара за гордыню. Пар невесомо колышется. Растекаясь по спальне, сливается с тенями в углах. К моему приходу интерфейс включил подсветку. Размытая голубая лента обвивает кровать. Рядом приглушенно мерцает столик с томиком даосского канона Шанцин. Подарок Лань Сичэня. Мы теперь используем ци не столько для самосовершенствования, сколько больше для комфорта. Весь мир держится на ци. Эта чистая энергия помогает исцелять тела, возводить небоскребы, возвышающиеся над облаками. С ее помощью люди готовят пищу и проводят новогодние каникулы на орбитальных станциях. Батарея, заряженная до краев, вставлена в каждую воздушную яхту и кухонную плиту. На ци держится мир. А кланы, подчинившие ее, управляют жизнью каждого живого существа. И Гусу Лань — самый могущественный. Я заметил — люди не стремятся достичь истинного бессмертия. Родители — исключение. Благодаря неугомонной матери, ее стремлению попасть на Персиковый остров, они с отцом перешагнули черту. Большая часть постигающих довольствуется долгой жизнью. Люди находят себе занятия и не всегда благородные. Ведь можно курить опиум, отправляться в пейотные трипы, спать с женщинами, мужчинами без разбора. Золотое ядро вылечит от зависимости и сифилиса с одинаковой легкостью. Вернет блеск потускневшим глазам, свежесть лицу, гибкость телу. Избавит от язв на гениталиях. И снова туда, где треки модного диджея разбрасывают по танцполу неоновые брызги и толпу дурманит лезергиновый бит. Людям страшно переступить последнюю черту. О жизни бессмертных существуют лишь легенды. Как говорят в британской диаспоре Нового Китая: «Я знал чувака, который однажды встретил другого чувака, а тот был знаком с еще одним чуваком, и вот этот самый чувак рассказывал…». Слухи, сотканные из сплетен, застрявшие в паутине догадок. Вот что человечество знает о подлинном бессмертии. Египетский лен деликатно обнимает распаренное тело. Просторная пижама, жесткий матрац и упругий подголовник — все располагает к отдыху и покою. На низкую кровать резво карабкаются кролики. Черный устраивается у меня на груди. В глазах-бусинках — озорное любопытство. Длинное ухо украшает красная лента. Но сон сегодня не придет. Искусственное тепло маленького тельца не поможет забыться. Когда память о прошлой жизни вернулась почти полностью, я искал тебя по всему земному шару. Не знаю как, но в нынешнем воплощении мы носим наши прежние имена. Своеобразная шутка небожителей? Благословенное знамение? Предупреждение, что должен отработать карму? Тогда не задумывался над этим. Просто сутками висел в поисковиках. У членов семьи Лань расширенный допуск. Но фамилию Вэй будто унесло водоворотом времени в Диюй! «По вашему запросу ничего не найдено». Этот ответ получил на пяти языках: высоком китайском, новом китайском, английском, португальском, испанском. Иероглифам и буквам латинского алфавита неведомы ни надежда, ни отчаяние. Они лишь складывались в приговор. Неоновые символы равнодушны даже к страданиям постигающих. «По вашему запросу ничего не найдено». Этот ответ отпечатался на сетчатке словно клеймо и заморозил сердце. Пришлось прибегнуть к более изощренным методам. Взлом архива с грифом «Секретно» Министерства общественной безопасности Китая дал результат. «1 ноября 3025 (день Быка, час Козы) по мировому летоисчислению в Чунцине (провинция Сычуань) в Военном госпитале Синцяо боевиками триады «Безночный город» был совершен террористический акт, в результате которого полностью разрушено родильное отделение…» Терпения читать многотомное дело не хватило. Холодный пот заливал глаза. Руки дрожали, не позволяя промотать искаженные помутившимся сознанием столбцы иероглифов. Я отдал мысленную команду: «Показать текст с ключевым словом». Кроваво-красные росчерки. Имена. Господин Вэй Чанцзе, госпожа Вэй Цаньсэ, младенец Вэй (муж. п.). В списке жертв. Твои отец и мать. И ты сам. Висящая передо мной голограмма опалила глаза, проникла в мозг и вспыхнула, выжигая в сознании: «Он погиб на следующий день после рождения!» Я не помню, что было дальше. Очнулся в собственной постели. Брат. Заботливый, понимающий. С трудом пряча тревогу в голосе, говорил, что у меня едва не случилось искажение ци, но все обошлось, золотое ядро поможет быстро исцелиться, сейчас нужен покой… Голос плавно лился. Успокаивая боль, терзающую душу и каждую клеточку тела. Утешал. Обещал невозможное. Мудрецы говорят: «Если путь прерывается в самом начале — это благо». В ту ночь кто-то из слуг поставил на столик у кровати курильницу благовоний. Вряд ли врачи клана Лань перепутали снадобье. Веки смежились от усталости сами, и меня настиг сон во сне. Последнее воспоминание. Библиотека. Твоя природная живость не давала усидеть спокойно. Кисть скользила по рисовой бумаге все небрежнее. Прядь упала на лицо. Вздохнув, ты потянулся. Медленно облизнул губы, возвращая им сочность созревающей шелковицы. Озорные искорки блеснули под густыми ресницами: «Эй, Ванцзи-сюн, у меня есть одна интересная книжка…» Глаза застлало темной кровью. Я набросился на тебя с одним желанием — овладеть гибким соблазнительным телом. Или хотел стереть с лица дразнящую улыбку? наказать за искушение? заставить биться подо мной и через боль ощутить наслаждение? Ловко отражая Суйбянем атаки, ты кружил по комнате, не в силах поверить, что ледяной Ванцзи повредился рассудком. Крики. Призыв остановиться, опомниться. Бесполезно. Жирная как копоть тьма захватила меня полностью. Она ликовала, кипела в крови, когда смотрел в побледневшее лицо. И на слезы, текущие из уголков зажмуренных от испуга глаз. Горькая соль стекала вниз по скулам. Озорство исчезло. Улыбка погасла. Губы превратились в рваную рану… Из морока вырвал мой собственный вой. Курильница была разбита об пол. Осколки хрустели, разрезая ступни, когда, забыв об интерфейсе, бежал к окну. И лишь океанский бриз разогнал душный дым благовоний. Потом чьи-то руки обхватили сзади. Жестко сдавили ребра и сдернули с подоконника. И снова брат. Крепко прижимая к себе, говорил что-то успокаивающее, пока солнце поднималось над островом Морского дракона, окрашивая в розовый дремлющие над водой серые облака. Пепельный рассвет, тронутый мазками цвета нежной камелии стал последним, встреченным мной в Нью-Бейцзине. В тот же вечер я улетел в крошечную рыбацкую деревушку на мысе Горн, где набросал проект дома на Восточном побережье Антарктиды. Строительство заняло всего две недели. Управляемая ци универсальна. Сразу после того как отделочная бригада погрузила инструмент и растворилась в Полярном дне на яхте с облачным узором на борту, открыл архив Министерства общественной безопасности. Голограмма развернулась в воздухе, мерцая иконками в ожидании команды. Смирение сердца дает силы разобраться в произошедшем. Триада «Безночный город». Слова отпечатались в мозгу свинцовым предчувствием. Осталось лишь убедиться. Констатировать очевидное. Уже на третьей странице первого тома наткнулся на имя. Вэнь Жохань. Глава триады, промышляющей торговлей человеческими органами. Частями тел постигающих бессмертие. Самые продвинутые зашли настолько далеко, что обрели зрение, которое позволяло заглянуть в тайные помыслы, или слух, различающий даже шелест крыльев бабочки на расстоянии десяти ли… За такими органами и охотился клан Цишань Вэнь. Но двести лет назад в нашем мире открылась еще одна редкая особенность. Люди, родившиеся с золотым ядром. Тридцать первого октября 3025 года в день Петуха, час Дракона по мировому летоисчислению в Чунцинском госпитале госпожа Вэй произвела на свет младенца с мощным золотым ядром. Рука уже не дрожала, когда открывал одну за другой страницы протоколов обследования места преступления. Глаза не жгли сбивчивые показания свидетелей… Рассудок воспринимал ужасные факты отстраненно, словно передо мной не история твоей короткой жизни, а лента новостей или биржевые сводки. Я умер тогда на рассвете. Сейчас пустая оболочка заученными движениями пальцев проматывала информацию. Указательным — на запад; средним — на север; мизинцем — на восток. Лиловые иероглифы то медленно проплывали, то улетали вверх, когда надоедало убожество полицейского канцелярита. Суть свелась к следующему. Один из санитаров родильного отделения оказался на зарплате у шестерок Вэнь Жоханя. Он и донес покровителям о тебе. Не сумев проникнуть в охраняемый военными госпиталь, безумный глава клана не придумал ничего лучше, как отправить высотный дрон, сбросить бомбу из стратосферы. У сумасшедших своя логика. Золотое ядро должно было защитить младенца. И переодетые пожарными или спасателями шестерки забрали бы тебя. Среди клубов бетонной пыли, столбов пламени, криков раненых никто не обратил бы внимания на человека, несущего ребенка на руках… Вэнь Жохань просчитался. Ядро оказалось слишком слабым. Адвокаты с помощью продажных судей отмазали главного подозреваемого. Вэнь Жохань получил десять лет строгого режима в тюрьме на территории Внутренней Монголии. А потом исчез. Последняя запись в личном досье — дата окончания срока заключения и свидетельство о благополучном выходе за ворота. Серебристая трель вырывает из короткого забытья, рассыпая звонкие ноты в тишине спальни. Значит, интерфейс вчера все-таки включил. Черный кролик согревает бок, и я слышу легкое, словно пух, дыхание зверька. Холодный душ. Завтрак на подносе. Быстро съедаю реганмиан. Чесночный лук похрустывает на зубах. Любимый завтрак матери. Ей была по вкусу простая еда, что продавалась на улочках ее родного Уханя. Связь с прошлым. Поднос отплывает на кухню, а интерфейс деликатно сообщает, что моя яхта успешно прошла диагностику систем. Хорошо вечером делать все на автомате — утром узнаешь много интересного. Но яхте придется подождать. Кролики порскают из-под ног, когда вхожу в циньши. Рассеянный свет исходит от стен, концентрируясь ярким пятном на столике для каллиграфии. Эти строки я нанесу на бумагу послушной кистью из волосков баргузинского соболя. Очертания иероглифов санши плавны и легки. Они ложатся на тонкий лист с небрежным изяществом, готовые взлететь с рисовой бумаги, едва высохнет последний штрих. И растаять в круговороте жизни, как мои мечты о встрече с Тобой. Строки о несбывшемся. Вниз по красной реке Через облачный яшмовый круг Плот небесный плывет, И со мною ты рядом, мой друг, Только в алой воде Отражается яшмовый круг. Я оленя пасу, Чтобы лотос твой мог расцвести, Чтобы слезы сосны на утесе Дух ветра не смог унести. Я оленя пасу, Чтобы косточке персика Дал он в саду прорасти. Сквозь волнистый предел Вновь опустится спящий дракон, Облака пятицветные, Встреча в тутовнике — сон Золотою волной, Через девять истоков Опустится желтый дракон. «Перейти в стендбай через десять минут», — последняя команда интерфейсу. Надо взять с собой что-то кроме налобной ленты и церемониального ханьфу. На полках в спальне лежат так и не распечатанные вакуумные пакеты с одеждой. Каждую весну и осень брат присылает целый ворох новинок от модных домов, названия которых мне ничего не говорят. Беру с северной два верхних. Сквозь матовый биопластик просвечивает розовое, черное, бледно-зеленое. Какая разница, что там. У А-Хуаня всегда был превосходный вкус, а мне лишь надо не выделяться из праздничной толпы. Больше ничего не нужно. Остальное достану на месте. Вниз по лестнице в ангар. Девять ступеней. С каждой я все дальше от мира белого созерцания. Кролики замрут на гладком полу циньши. Почему-то не хочу видеть, как тускнеют их глаза. На ухе черного навсегда останется алая лента. Я не вернусь. Рядом с вытянутой торпедой яхты висит «маленькая луна». Созданная мной из чистейшей ци ледяного континента и собственной боли спустя два года после переезда в дом. «Луны» почти не изучены: редко кому удавалось сотворить подобное чудо. Некоторые совершенномудрые считают эти сгустки энергии мощным оружием. Я же думаю, что «луна» обладает разумом и чувством. Сейчас светило подернуто серой дымкой печали. — Отправишься со мной? И она отзывается счастливой перламутровой рябью, сжимается до размера паровой булочки, прячась в цянькунь, прицепленный к брючному ремню. Пора в путь.

༺❀~❃~❀༻

Мудрецы говорят: «Если путь прерывается в самом начале — это благо». Значит, кара, назначенная небожителями в этом воплощении, — жизнь-без-жизни. Существование во мгле. Еще мудрецы утверждают: «Месть не приносит успокоения». Этот постулат хочу проверить сам. Исполню настоятельное пожелание дяди, отправлюсь в Старый Китай, отыщу каждого, кто виновен в твоей смерти. И заберу их души. Одну за другой. И если кто-то решится молить о пощаде, склонюсь к его уху, вдохну кислый запах ужаса и тихо прошепчу: — Нет. Ведь имя мое — Лань Чжань. И я помню все.