don’t leave me

      — Меня все еще удивляет и пугает мысль, что я могу кому-либо нравится, — задумчиво произносит парень, закинув ноги на небольшой кофейный столик. За тонкими голубыми шторами отчетливо виднеется солнечный свет. В помещении пахнет цветами и свежестью, насыщая легкие столь необходимой чистотой. Ему это очищение нужно крайним сроком. Освобождение от самого себя. — Что существует человек, полностью и целиком принимающий, хоть и не понимающий всех моих проблем. Что есть человек, который не обращает внимание на все эти странности и заскоки. Который продолжает быть со мной, несмотря на все мои комплексы, страдания, порезы и шрамы, нестабильность, проблемы с контролем эмоций, психическое расстройство, галлюцинации и кошмары, часто переплетающиеся с реальностью, — в голосе, за легкой фальшивой ухмылкой скрывается то самое. Тайное. Интимное. Скрытое от лишних глаз, но просматривающееся в каждом скованном движении. В каждой замкнутой формулировке и слоге. — Меня по-настоящему пугает мысль о том, что человек способен это все принять. Впитать в себя, пытаясь прочувствовать на собственной шкуре. Помочь и успокоить. Подарить надежду. Подарить всего себя…практически ничего не получая взамен, — пальцы невесомо сжимают подол теплого розового свитера. Начало лета выдалось жарким, но тело, словно изнутри промерзшее, совсем не ощущает того жизненно важного тепла. По венам течет холод и колючий лед, тот, что прячет в своей глубине что-то. Что-то, людьми неизведанное, непонятное. Загадочное и таинственное. — Бескорыстие — это не слабость, но и далеко не сила. Это очередная человеческая странность и особенность, меняющая всю жизнь, от начала и до конца, — простая мелодия, отдающая ароматом ромашек и одуванчиков въедается в голову, наполняет мысли мнимым спокойствием и легкой радостью. Чувством, будто лежишь на рельсах, ожидая долгожданного конца и нового начала. Бесконечной чередой тянутся секунды болезненного ожидания. Дипломы и сертификаты на стенах сливаются в сине-зеленое пятно одинаковых плакатов. Тех, что висят над подростковыми кроватями, являясь дерзким и самоуверенным, по их же мнению, ответом обществу, сгребающему всех в одну большую кучу. Одинаковые мысли и мечты. Колонии машин для бессмысленного существования и прожигания остатков человечности. — То, что и вправду делает людей слабыми — любовь. Особенно, если она посвящена тому, кто ее никогда не видел, не знал и не чувствовал. Тому, кто в нее искренне не верит, — в карамельных глазах искорки надежды и желания. Искорки того самого смысла, доступному далеко не каждому. Смысла всех тех детских, инфантильных чувств и эмоций. Беспочвенных истерик и скандалов, утихающих словно по щелчку. Не по его собственному щелчку. А чужому. Родному и чужому одновременно. — Ты веришь в любовь, Чимин? — Аккуратно интересуются у него, сверкая солнечными зайчиками через линзы круглых очков. Говорят, сейчас это в моде. Но ему-то откуда знать, следить за новостями примерно так же интересно, как и наблюдать за мертвыми насекомыми, валяющимися в углу комнаты. Люди ведь, по своей натуре, тоже похожи на насекомых: вроде полезные, а на деле что-то значащие лишь единицам таких же. — Это бессмысленно. Как пытаться закрасить белым сломанным карандашом черное пятно, сделанное перманентным маркером. Верить в то, чего в природе не существует? Может, лучше уж в Бога? — Хмыкает, бросая короткий взгляд на чужие глаза. В нем плещется веселье, хоть и ненадолго. Хоть и ненастоящее. Больше искусственное. Словно художник идет работать, но не на мольберте, а на завод. — Я мог бы объяснить себе что такое Любовь, если бы видел что-то подобное хоть раз. Но смотря на солнце, можно и ослепнуть. — Можешь ли ты себя назвать бескорыстным? — Новый, с виду легкий вопрос слабо отскакивает от стен мелким, почти незаметным эхом. И комната погружается в тишину. Тонет в ней, лишь изредка, будто хватаясь последними силами за круг, перебивается слабым чириканьем птиц. Не таких гнилых изнутри, как люди, но пропитанных химией и радиацией, чужой токсичностью. Любовь, ведь — химия? — Можете ли вы назвать себя мертвым? Я не знаю, что такое бескорыстие, если смотреть именно с моей стороны. Но я испытал его или его подобие на себе. Чужая протянутая рука помощи, которую я отталкивал, а она тянулась все снова и снова. До сих пор тянется. Это считается? — Что это за рука? — За приоткрытым окном слышатся механические, ненастоящие голоса детей, пропитанные болью и скрытым зовом о помощи. Чимин, ведь, тоже ребенок. По своей натуре выросший не так, как хотелось и нужно было. Исчезнувший в чужих, ничего не значащих объятиях и проблемах. — Юнги. Это рука Юнги. Он постоянно волнуется и говорит, что мне нужна помощь, — на пару секунд недовольно скорченная гримаса меняется на мечтательную улыбку. — Но из разговоров, я могу сказать только то, что в помощи нуждается он сам. В моей помощи. Моральной, ментальной, эмоциональной, телепатической или физической, — я не знаю. Но он всегда со мной добр и нежен, даже когда я делаю что-то плохое. — Плохое? В каком именно смысле «плохое»? — Словно невзначай брошенный взгляд на часы. Времени не остается, скоро им придется расходится, Чимин явно этому не рад. Беседа, больше схожая на что-то неоднозначно сказочное и непонятное, прервется. Ему так не хватало таких простых разговоров по душам. Даже если душа одна. — Что-то уничтожительное. Взрывоопасное, огнестойкое, пронзающее голос скрипом. Как от плохой игре на скрипке. Юнги, кстати, умеет на ней играть, — на пухлых губах вновь появляется мягкая улыбка, блестящая в летнем свете белых гирлянд, висящих на стене. — Я не могу контролировать себя, свои слова и, иногда бывает, действия. Он просто смотрит на осколки посуды и порванные фотографии, и говорит, что любит меня. Как необъятный океан, наших совместных воспоминаний. Часы бьют ровно двенадцать, в комнате остается он один. Чужой голос растворяется в тишине. Тонет в ней, лишь изредка, будто хватаясь последними силами за круг, перебивается слабым чириканьем птиц. Не таких гнилых изнутри, как люди, но пропитанных химией и радиацией, чужой токсичностью. Любовь, ведь, — химия? Чимин никогда не любил химию.

❛━━━━━━━ ••• ━━━━━━━❜

— Что на этот раз? — Громко кусая большое красное яблоко, спрашивает мужчина, садясь на черное кожаное кресло с тихим скрипом. На экране монитора все то же, что и было до этого: все те же помехи, комната и мальчишка, спящий на кровати. — Конец цирку уродов, — хохотнул напарник, поворачиваясь и закидывая обе ноги на стол с важным видом. — Передозировка? — Просто спрашивает, продолжая втыкать в монитор. — Нет. Просто не проснулся, — устало снимает очки и, потирая переносицу, отвечает. Белый свет режет глаза. Очень сильно хочется спать и есть. Хочется домой. Простого человеческого. — Ну и хрен с ним, не будет бубнить часами на пролет, — бросает напарник, поднимаясь с излюбленного места и выключая экран, на котором все еще изображение того самого неживого мальчишки, уснувшего теперь уже навсегда. Белая комната перестает быть главным объектом их наблюдений.