В твоей голове

«Баю-баюшки-баю, Не ложися на краю».       Серёжа смотрит и не понимает. В полутёмной комнате свет падает неровно, и лицо Олега, незабытое и невозможное, искривлено не одной лишь тенью прошлого, но ещё и дурацкой проекцией карты города. Вот она, Дворцовая — аккурат под острым кадыком. До застрявшего в горле смешка комично, до холерного скрежета зубов.       Олегово присутствие всегда такое — осязаемое холодными пальцами дрожащих рук. Волков цепко перехватывает запястье, и вдруг холодный взгляд умных глаз воспаляется и почти как оборванный клочок смятой листовки становится паролоново-мягким.       Волк ластится к рукам. Волк тоже соскучился.       Серёжа слишком заворожён собственным безумием, он даже забывает улыбнуться в ответ нервными губами, когда Олег указательным пальцем касается точки на тыльной стороне ладони синей ручкой — «зачем с твоей памятью помечать себе, чтоб не забыть?».       Олег, как сон, — хаотичен и почти пугающе непредсказуем. И, кажется, зазубрил его уже всего целиком, а вот он снова приходит, и ты невольно вздрагиваешь — нет, не напугался, просто шаги слишком тихие.       Одно его движение, и весь Серёжин карточный домик, что он так ревностно выстраивал, с кровянистым шорохом рушится. Разумовский чувствует, как что-то прямо сейчас летит к чертям, но никак не может понять, что именно. Что угодно, но точно не Олег. — А Марго тебе на что? Снова на руках рисуешь? — укоряет Волков, пересчитывая пальцы Серёжи пересохшими губами. — Снова приходишь не вовремя?       Разумовский никогда не мог понять — почему Олег застрял именно таким, заботливым и облачённым во всё чёрное, с почти неизменным выражением прекрасного тенистого лица? Где-то под неприкрытыми рёбрами больно жжёт, когда он смотрит так горько-нежно — «залюблю тебя, милый, залюблю». — Я не бываю не вовремя, Серёж. — С чего ты взял? — Хотя бы с того, что я в твоей голове.       Серёжа любит смотреть на пожары, они сильные и уж точно не нуждаются в чьей бы то ни было защите. Они стихийные, бешеные, бесконтрольные. Наверное, именно поэтому ему нравится лишь смотреть на них, но не ощущать их внутри себя — как разъедают, как лижут нутро. Бесконтрольно, ломяще, и уж точно так не должно было быть. Так вот что летит к чертям.       Но пока Олег снова рядом, наплевать и на пожарища, и на гуляющее железным скрежетом «я всего лишь в твоей голове». Только бы снова назвал по имени, только бы поцеловал в висок, улыбнулся. Вот оно — безумие счастье, а всё остальное — одни лишь обёртки, липкие от приторной карамели. И не нужны Серёже ни город, ни разум — зачем?       Но Дворцовая, почти царапая, соскальзывает с шеи на живот — Олег уходит, уплывает назад, в темноту комнаты, выпуская Серёжину руку. Можно было бы подумать, что отступает, но Волков не отступает никогда. Разумовский успевает только загадать желание, как на падающую звезду на аморфный образ Олега молясь, — «приходи поскорее, почаще». А потом пламенеющий страх остаться одному заходится раскатистым смехом. «Придёт серенький волчок И укусит за бочок».