going back

он ненавидел запах пота в своём маленьком кабинете с окнами без ручек и когда голая кожа касалась кожаной обивки дивана, втеснённого в и без того узкое прямоугольное пространство. ненавидел шелест бумаг и приглушенный голос из-за стены: «кагеяма, кофе!». ненавидел застегивать рубашки с мелкими пуговицами в спешке по утрам и приглаживать воротник. ненавидел людей с улыбками до ушей и расхаживающих вприпрыжку детей с воздушными шарами в маленьких кулаках. ненавидел солнце, ненавидел дождь, ненавидел, когда латте нагрето не до той температуры, потому что это значило ещё одну пробежку до ближайшей кофейни. ближайшей – и, в общем, единственной во всей округе. но ничто, абсолютно ничто в этом мире кагеяма не ненавидел так, как ненавидел видеть рыжую макушку в чёрной форме с золотистыми буквами тут и там на экранах телевизоров, стоящих на магазинных витринах. «хината шое, уникальнейший спайкер национальной сборной!» «неограненный алмаз» «невероятный прыжок и скорость!» кагеяма никогда не был чьей-то тенью. не был и никогда не должен был быть. он – гений, контролирующий всю площадку, мяч подчиняется ему, а угол, под которым был отдан пас, никогда не «слишком». отчего-то сейчас он ничто больше, чем случайно проскользнувшее меж чужих губ имя на интервью. или даже не имя – может, «мой бывший сокомандник». кагеяма тобио был бывшим сокомандником хинаты шое в старшей школе. конец страницы википедии. он с раздражением ослабляет галстук-удавку на своей шее, оглядываясь по сторонам. рядом должен быть цветочный магазин, только черт его знает, где это рядом находится. слишком много вещей в его жизни было рядом, кажется, что ещё немного, и рукой дотянешься, а потом в какой-то момент ты просто оказываешься один посреди гнетущего ничего. цветочный магазин оказывается на другой стороне дороги, затерявшийся между винным магазином и магазином колясок. переступив через все три ступени одним шагом и оказавшись перед дверью с деревянной табличкой, украшенной искусственной лозой, кагеяма застывает, пытаясь вспомнить: розы, энотера – и все непременно жёлтые. всё-таки, работа секретарём в строительной компании требует быть всесторонне развитым и иметь обширный кругозор (или хотя бы отличать розы от кактусов). колокольчик звенит над его головой, когда он входит внутрь. в ноздри мгновенно врезается запах десятков цветов – ими уставлены все полки по периметру помещения. свет проникает внутрь сквозь узкие окна: рядом со входом и со стороны кассы. кошмар аллергика, думается кагеяме, когда он проходит вглубь. пространство маленькое, душновато, но поддерживать жизнь в себе в течение полного рабочего дня здесь вполне возможно, если учитывать перерывы на перекур каждые двадцать минут. – извините... – начинает он, переводя взгляд на парнишку, усердно пишущего что-то в тетради. чуть позже он понимает, что он вовсе не пишет – рисует. выводит неаккуратные лепестки, напоминающие многоугольник, и линии на них, складывающиеся в подобие морской звезды. ещё позже, решив, что заглядывать в чужую тетрадь не особо вежливо, он поднимает взгляд и на удивление быстро понимает, что всё это: выкрашенные в зелёный и завязанные в неаккуратный хвост волосы, вздернутый веснушчатый нос и потерянный взгляд, когда парень поднимает глаза, – знакомо. кажется, тому тоже не требуется много времени, чтобы вспомнить: – кагеяма? – ямагучи, – кагеяма кивает, ошеломленный. ошеломленный в той степени, в которой он может быть, пребывая в своём (теперь) перманентном состоянии тотального нигилистического безразличия. ямагучи кивает в сторону выхода, и этот сигнал кагеяма безошибочно распознает: привычка курить у них всех, за исключением хинаты, появилась на втором году старшей школы. спустя мгновенья кагеяма стоит, прислонившись к кирпичной стене и задрав голову к ясному безоблачному небу; ямагучи сидит, оперевшись спиной о входную дверь с отколупившейся местами краской. молчат. – галстук? – усмехается ямагучи. кагеяма смелеет ровно настолько, чтобы оглядеть парня сверху вниз: белая футболка, чёрный фартук и руки, сплошь забитые татуировками. три прокола в левом ухе. а ямагучи ли? – рукав? – хмыкает в ответ кагеяма, ища в карманах брюк пачку сигарет, но находит лишь пустоту и гладкую ткань под подушечками пальцев. должно быть, оставил в офисе. непривычно. не без сигарет, а встретиться с частью своего прошлого с уже истершимися подробностями и событиями. так внезапно, он был не готов. никто из них, на самом деле. – за все те три года мы так и не обменялись номерами, представляешь? даже глупо как-то выходит. кагеяме приходится напрячь слух и выдержать паузу, чтобы смысл сказанного до него дошёл – с годами ямагучи, видимо, так и не приучился говорить громче. раньше это не было проблемой, сейчас, чтобы привыкнуть вновь, требуется время. он пожимает плечами, хоть и знает, что ямагучи этого жеста не увидит, занятый разглядыванием трещин под ногами. – неужели? ямагучи хмыкает, доставая из большого кармана фартука телефон и протягивая руку вверх, кагеяме. кагеяма не успевает рассмотреть его татуировки, пока неловко забирает прибор. проговаривает про себя цифры, беззвучно шевеля губами. – вот, – протягивает обратно. в нагрудном кармане его мятой рубашки тут же вибрирует его собственной телефон. – проверяю, верный ли ты дал мне номер, – улыбается ямагучи. – а я давал повод усомниться? – кагеяма кривит рот. ямагучи задумчиво мычит. – не похоже, что ты хочешь поддерживать связь с нами. «с нами – это с кем?» вертится на языке, но спросить кагеяма не успевает – ямагучи бормочет про отлынивание от работы и, махнув ладонью с мягким «пиши, если что», скрывается за дверью. про розы с энотерой кагеяма забывает. ямагучи он не пишет. не потому, что времени нет, (на работе он только и делает, что бегает по бытовым поручениям босса и собирает паззлы с пометкой 6+ в углу коробки где-то в перерывах между этим) просто совестно почему-то. да и о чем говорить? всё, что их связывало в старшей школе – волейбол, а сейчас нет и этого. тогда ямагучи сам ему пишет. примерно спустя месяц после их встречи на его телефон приходит: что думаешь насчёт освежающей поездки в токио на выходных? цель неожиданной поездки неясна, хотя ямагучи следом упоминает, что это отчасти по работе, а одному ехать совсем невесело. кагеяма не лезет в дела флористов и тем более в дела бывших сокомандников, потому и вопросы из разряда «неужто лучшей кандидатуры не нашлось?» оставляет при себе. ехать до токио на поезде в разы быстрее, чем на автобусе, как они делали раньше – только-только встающее солнце, чей-то храп на заднем сидении, тренер укай, твердящий первогодкам перестать кидаться друг в друга шпинатом из чьего-то ланчбокса. сидящий рядом хината. по какой-то причине они с кагеямой всегда сидели вместе, и голова хинаты каждый раз падала на плечо кагеямы сама по себе ещё в первые полчаса после выезда со школьного двора. бесполезные, ненужные воспоминания, занимающие пространство в его черепной коробке. задвинуть в дальний ящик недостаточно, давно пора от них избавиться насовсем. кагеяма украдкой смотрит на сидящего рядом с ним ямагучи, в его ухе – хеликс и орбитал, волосы с отросшими корнями на этот раз завязаны в неаккуратный хвост, а майка позволяет разглядеть на предплечье небольшую татуировку, которой не было заметно под тканью футболки раньше. точно такой же, как и в тот день в магазине, живой, не причудился. кагеяма отказывается принимать ямагучи таким. ямагучи: мальчик-капитан с тихим голосом и сложными для приёма подачами, которые приносят очки их команде – таким кагеяма запомнил его, и таким ямагучи должен остаться для него навсегда. неприятное ощущение танцует на подушечках пальцев, когда, стоит только покинуть душный вагон и затеряться в гуще толпы на шумной станции, к ним подходят две фигуры. фигуры со знакомыми лицами, да только все знакомое на них же и заканчивается. – ямагучи! – женский голос принадлежит низенькой блондинке с завязанными в высокий хвост волосами. её и без того большие карие глаза распахиваются в удивлении, когда она переводит взгляд на кагеяму. она растерянно бормочет: – и кагеяма. он не менее растерянно проводит ладонью по затылку, взъерошивая коротко подстриженные тёмные волосы. – получается, я. – столько лет не виделись, а ты поздороваться нормально не можешь? – фыркает ещё один голос, на этот раз мужской и низкий. – а ты, я смотрю, за это время додумался-таки очки на линзы поменять? ячи с ямагучи переглядываются: «и снова они за свое». тем не менее, искорки веселья блестят в их глазах. тсукишима хмыкает и отворачивается: – если мы опоздаем, нас живьём съедят. – съедят? – тупо повторяет кагеяма. – кто? – хината, – беззаботно пожимает плечами ячи. кагеяме она едва достаёт до плеча. сердце ухает вниз. нехорошее предчувствие, потихоньку набиравшее обороты, теперь достигает своей кульминации – живот сводит нервными судорогами. ямагучи виновато улыбается. кагеяма никогда не был сентиментальным, – ему скорее подходило определение «бесчувственный, как заточенная морскими волнами скала, к которой зевс однажды приковал прометея» – и всё же ему показалось, что, стоило им войти в здание спортивного комплекса (вот такие у ямагучи «дела по работе», значит?), что-то внутри сжимается до размеров песчинки и взрывается. крошится. толпы людей в зале, разбившиеся на группы в ожидании, когда можно будет занять свои места на трибуне, чьи-то родители, чьи-то сестры с братьями, пришедшие посмотреть на матч, приглушенный стук мяча из зала и знакомый – очень, очень особый – запах. его нервозность не остаётся незамеченной, (не то, чтобы он усердно пытался её скрыть: не до этого) и ямагучи, который когда-то провел целый год на посте капитана, а потому знал, как действовать в подобных ситуациях, уже открывает рот, чтобы сказать что-то мало-мальски подбадривающее, не утешающее, но дающее понять: “я понимаю тебя, ты не один”, – как кто-то налетает на него со спины. ямагучи оборачивается, сконфуженный, но кагеяма мельком замечает расцветающую улыбку на губах ячи. её взгляд направлен на... что ж, он был предупрежден, (в каком-то смысле) но готов – нет. не был. рыжий ураган, маленький ручной вихрь, сметающий все на своём пути. кагеяма замирает. в этом парне, тогда ещё совсем мальчишке, он однажды разглядел весь свой мир. или, может, весь его мир сузился до одного мальчишки. он боится смотреть дольше мгновенья – не потому, что боится, будто его ослепит чужим светом, но потому, что раскрошится совсем. рухнет горсткой пепла и никогда не возродится. он ведь обычный человек. не феникс. когда хината замечает его за спиной длинного тсукишимы, манерно поправляющего гвоздь в своём ухе, кагеяма почему-то двигает плечом, как делал, когда оно затекало после того, как хината использовал его в качестве подушки во время их поездок. внимательно разглядывая его лицо, будто он весь вот-вот исчезнет, хината подходит ближе. не вплотную, но достаточно для того, чтобы отметить: разница в их росте все ещё присутствовала, но теперь менее заметная. хината смотрит куда-то в район его подбородка, словно намеренно не даёт их взглядам встретиться, что замечает только кагеяма – к остальным хината стоит спиной. а потому, когда он тычет пальцем его в грудь, со стороны этот жест выглядит уверенным и вполне в духе хинаты. он говорит: – смотри на меня. и кагеяма, о, кагеяма смотрит. не отводит взгляда с самого начала разминки дольше, чем на пару секунд. он узнает в команде хинаты знакомые лица: атсуму мия с самодовольной ухмылкой, сакуса киёми с недовольным выражением лица, бокуто котаро с его аурой человека, не знающего таблицу умножения. телевизионные передачи по спортивному каналу, который кагеяма не смог заставить себя перестать смотреть, поддерживали его память на имена в тонусе. пасы атсуму мии ещё красивее, чем годы назад. точные с любого угла, в любой части площадки, при любой доводке, независимо от обстоятельств. и ухмылка внезапно кажется не такой уж и раздражающей и даже вполне оправданной – вряд ли в своей нынешней форме кагеяма представляет для него угрозу. от осознания этого факта губы плотно смыкаются. он откидывается на спинку пластикового сиденья и трёт большими пальцами переносицу. всё же, за все эти годы он так и не смог избавиться от своего тщеславия. он больше не многообещающий гениальный связующий старшей школы карасуно, он – офисный планктон, гоняющий за кофе для своего босса и тратящий четверть своей зарплаты на сигареты. остальные тоже были хороши. и сакуса, и бокуто, и незнакомый либеро, значительно упрощающий работу связующему в лице мии своими приёмами, и центральные блокирующие, мгновенно реагирующие на атакующих команды соперников и их уловки. кагеяме периодически приходится приказывать своему телу не двигаться ровно за секунду до того, как его пальцы успевают дёрнуться, словно почувствовав вес мяча, хоть и всего на долю секунды. и хината... совсем не тот мальчишка, которого он когда-то знал. знал ли? знал, что помимо волейбола хината любил мясные пирожки, свой велосипед с заржавевшим звонком, не любил – гладить рубашки и уроки английского. больше ничего, да и надобности не было. узкие плечи, тонкие запястья, лохматые рыжие волосы, большие-большие карие глаза, маленький рост. стандартный набор характеристик, который можно собрать за пару косых взглядов, брошенных во время коротких перерывов и по дороге домой. на третьем году старшей школы кагеяма узнал, что у хинаты на пояснице есть небольшое родимое пятно, формой напоминающее неровный овал – или облако. и ещё узнал, что хината пользуется шампунем исключительно с апельсиново-коричным запахом. не то чтобы ему было не всё равно на то, у кого какие предпочтения относительно личной гигиены, (хотя к своей он относился весьма щепетильно – сестра приучила) просто с каких-то пор он заимел привычку класть свой подбородок на макушку хинаты во время любого удобного случая. отросшие пряди лезли в лицо, и каждый раз кагеяма думал: «апельсин с корицей», а вслух говорил – «я когда-нибудь твои патлы обрежу под ноль». кагеяма помнит, что однажды, резко проснувшись от ощущения, будто кто-то смотрит на него, обнаружил лицо хинаты в миллиметрах от его собственного. расширил глаза от удивления и инстинктивно вжался затылком в спинку сиденья. в автобусном салоне кроме них больше никого не осталось – снаружи тренер давал напутствия и подкармливал их и без того немалую волю к победе. двери были распахнуты, но кагеяму и чужие голоса словно разделяла прочная стена из стекловаты, и даже просьба водителя выйти поскорее не сыскала должного отклика. всё, что находилось перед его глазами, всё, что кагеяма слышал, всё, о чем думал – хината, хината, хината. это был один из редких случаев, когда он смотрел на кагеяму сверху вниз, а не наоборот. оперевшись ладонью о спинку кресла рядом с его ухом, хината разглядывал его лицо без тени смущения, и, прежде чем спросить, в чем дело, кагеяма отметил, что около уголка губ у хинаты совсем не заметный шрамик. откуда взялся? почему-то ему хотелось знать. – кагеяма, – хината свёл брови к переносице и надул губы. он всегда так делал, когда был сосредоточен. кагеяма знал, потому что, во-первых, их дуэт работал уже третий год, и три года – довольно большой срок, особенно с учётом того, что вероятность новых знакомств с последующим перетеканием в более близкие отношения кагеяма обычно пресекал ещё на стадии их зарождения – грозным взглядом, недовольно сомкнутыми губами, ворчливым тоном. невольно. исключения для хинаты он не делал, и тогда хината сам стал исключением. а, во-вторых, это его обязанность, как сеттера – он должен внимательно следить за своей командой, чтобы точно улавливать малейшую перемену в настроении каждого. – у тебя на носу веснушки. кагеяма хлопнул глазами. – веснушки? – переспросил он, касаясь подушечками пальцев кончика носа, будто пытался наощупь понять, так ли это. хината улыбнулся, обнажая ряд неровных зубов. он, должно быть, из тех, кто каждый раз на мамины слова не трогать языком место, где растёт новый зуб, делал точно наоборот. и даже здесь они совсем разные – кагеяма не помнит многого из своего детства, но зато помнит чувство дискомфорта, когда он не знал, куда же деть свой язык, внезапно ставший слишком большим, слишком тёплым, раз десны им трогать нельзя. – да, – кивнул хината в подтверждение и наклонился ещё ближе. под его любопытным взглядом кагеяма, ещё не до конца согнавший остатки сна из сознания, чувствовал себя странно незащищённым. кагеяма сжимает челюсть после очередной хвалебной реплики в сторону одного из игроков от спортивного комментатора. почему-то думается: спроси он сейчас хинату про веснушки на своём лице, тот лишь изогнёт дугой бровь и спросит – «какие ещё веснушки?». а веснушки его с течением времени и впрямь побледнели. может, уже и вовсе бесследно исчезли, и хинату в таком случае даже обвинять не в чем. многое бесследно исчезло и поменялось с тех пор, когда они были старшеклассниками. хината забивает последнее двадцать девятое очко в третьем сете и приносит своей команде победу, а вместе с ней – бурные овации толпы и большой прямоугольный сертификат каждому игроку. стоя перед трибунами с блестящей на груди медалью хината ищет кого-то взглядом, но ничего, кроме пустого сиденья между ямагучи и ячи, он не находит. кагеяма выкручивает кран на полную и опускает под него голову, пальцы охватывают неприятно-склизские бортики раковины. почему-то нестерпимо душно. когда он поднимает голову, из отражения зеркала на него смотрит ещё одна пара глаз. – я ждал встречи с тобой. капли воды стекают вниз по челке на кончик носа. – мы встретились. хината складывает руки на груди, ткань футболки натягивается в плечах, его дыхание все ещё неровное после отыгранного матча, а на шею наброшено полотенце. – не так. кагеяма и сам знает, что не так. Всё у них не так. они должны были встретиться по разные стороны сетки как соперники (в этот раз – настоящие). получилось совсем иначе, и все обещания одолеть друг друга в свете оранжевых софитов, все те годы тренировок, все усилия внезапно потеряли смысл. у кагеямы нет оправданий, но хинате они и ни к чему. моралисты делят мир на белое и чёрное, хината – на победителей и проигравших. и сразу ясно, кто из них какую позицию занимает. – мы собираемся праздновать у меня, – хината разворачивается. – поторопись и найди остальных. кагеяма хмурится, не понимая поначалу, кого он имеет в виду под «остальными». а потом вспоминает, что общих знакомых у них не так уж и много. есть, наверное, что-то особенное в том, чтобы отмечать победу в кругу прежних сокомандников, а не нынешних. мол, посмотрите, как высоко я забрался. посмотрите, кого вы имели честь знать. «праздновать» в понимании хинаты и остальных, как выяснилось, значило «заниматься своими делами, параллельно опустошая бутылки из под пива одну за другой». зато вместе. ямагучи с тсукишимой вышли курить на балкон, потому что хината терпеть не мог запах табака, а ячи смотрела научпоп передачу про космос в гостиной, и это было настоящим предательством, потому что они оставили кагеяму одного в чужой квартире, и он не знал, куда себя деть. не так – он не знал, куда себя деть, чтобы не видеть хинату. хината же для него в первую очередь это незажившая рана, старая виниловая пластинка, висящая на стене за неимением проигрывателя, недописанный конспект, утекающая сквозь пальцы вода, а потом уже – живой человек. это, конечно, нечестно по отношению к нему, но он об этом никогда и не узнает. вот так они вдвоём, сгусток беспочвенно-огромного эго и его незажившая рана, стоят на кухне, частично заливаемой светом сквозь наполовину задернутые шторы, в тишине, которая нарушается только приглушенными голосами из-за стен и плесканием пива в стеклянной бутылке. – ты, получается, сдался? – говорит хината, глядя куда-то перед собой. его босые пятки отбивают определённый ритм, который кагеяма запомнил с третьего раза, хоть и на само распознание наличия ритма у него ушло куда больше времени. до наивного прямолинейный вопрос, как раз в стиле хинаты. кагеяма точно знает, что должен сказать: «я не сдался». «не неси чушь». «хочешь проверить на практике?» «да я тебя одной левой». но все ответы засыхают на его языке до того, как успевают вылететь наружу, и превращаются в мокрый комок песка, который тут же хочется соскрести. кагеяма за два жадных глотка допивает содержимое бутылки в своих руках. весенний ветер юрко влетает через приоткрытую форточку, внося в квартиру присущую маю сладкую свежесть вперемешку с (к превеликому несчастью хинаты) сигаретным дымом с балкона. примерно в это же время семь лет назад они попали на национальные. – получается, сдался.