Я бы прыгнул в эту реку

      Джихун иногда пел на набережной в центре города. Он, гитара, его слова, сплетённые в рифмы, и люди, чаще проходящие просто мимо. Иногда Джихун выступал в клубах, таких себе, честно сказать, паршивеньких, но редко, и денег за это получал мало. Чаще получалось в этих самых клубах подрабатывать официантом, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Под утро возвращался в свою комнату в старой коммуналке, доставшейся от бабушки, единственной решившей о нём позаботиться, и тихонько скулил в подушку. Обо всём скулил. О жизни своей паршивой, о бабушке, которая бросила его в этом мире совсем одного без поддержки, об отце, который появлялся на горизонте только просить денег на выпивку, о том, что никому он не нужен, что брошен, что нет никого, кто бы мог его спасти.       Джихун, перехватив поудобнее свою гитару, пел, стоя на набережной, совсем не чувствуя колючего ноябрьского ветра, несмотря на то, что поверх своей любимой затасканной толстовки не надел ничего. Куртка порвалась совсем, а на новую он так и не накопил ещё, а уже ноябрь. Он просто пел, прикрыв глаза, забывая, кто он и где, перебирал струны и сжимался в тугой комок всей своей боли, которую пропускал через слова. Он любил приходить сюда и петь. В итоге для самого себя, конечно. Отдушина такая.       Время позднее уже было, его очередная ночная подработка скоро должна была начаться, но он хотя бы сегодня уже пел, остальное нужно было для того, чтобы не умереть. Умереть… Джихун думал, каждый раз, когда всплывало это слово в голове, он думал. А ради чего он всё ещё пытается не утонуть? Ради чего барахтается, ради кого? Нет никого, он один совсем. В руках гитара, в ногах кепка с мелочью, которую набросали проходящие мимо люди, и даже один полтинник. Почти уже зимой так-то и людей меньше гуляет, вокруг только спешащие куда-то, летом бывает и больше в его кепке, иногда можно себе позволить даже потратиться на кофе и посидеть потом у воды просто для себя. Хотя и песни его так-то тоже для себя, просто иногда приятно, когда хватает денег в кошельке и на хлеб.       Джихун обернулся к реке, вглядываясь в густую как смолу воду, шумящую и грузно колыхающуюся. А что бы было, если…       Он аккуратно положил гитару на землю возле кепки, которую так и не подобрал, опёрся руками на холодный камень и взглянул вниз. То, что он видел, затягивало, манило, облизывалось. Страшно почему-то не было, страшно было жить его жизнью, что там бояться какой-то воды. Немного потерпеть, и всё. Джихуна вдруг затрясло от мысли, что всё можно остановить здесь и сейчас, что он не может и дальше тянуть это всё в одиночку, что это хороший выбор, лучший в его ситуации.       Он опёрся на парапет и запрыгнул на него, чуть покачнувшись в сторону воды, еле удержавшись в последний момент. Если уж прыгать, то самостоятельно, а не случайно. Глупо бы получилось. Глупо жил, глупо умер, Джихун усмехнулся и присел на камень набережной, спустив ноги вниз. Никого рядом не было. Тихо, пустынно, о-ди-но-ко. Не хотелось ни о чём думать, если честно, хотелось застыть тут под холодным ветром от ледяной реки на холодном камне. Застыть и прекратить попытки что-то изменить. Уверенность нарастала в груди, действительно, зачем же дальше так мучаться?       Джихун вздохнул поглубже, напряг руки, чтобы оттолкнуться, и вдруг чужие руки обхватили его со спины и сомкнулись на груди, вытягивая его с парапета обратно на землю.       — Куда же ты, купальный сезон уже давно кончился. — Джихун испуганно развернулся лицом к высокому парню рядом, смотревшему встревоженно, но со смущённой улыбкой на губах. — Ты чуть не упал. Будь осторожнее. А вдруг никого не было бы рядом. Ты же не хотел бы утонуть? — Я не… — Это опасно очень. Хорошо, что я выглянул посмотреть, ушёл ли ты, стало тихо. — Джихун смотрел непонимающе, замечая, что паренёк в одной лишь тонкой кофте стоит перед ним, вряд ли гулял поблизости, слишком холодно было. — Я тут работаю рядом, вон в той кофейне, — взмах рукой в сторону, — всегда слушаю, как ты поёшь. Сейчас уже холодно, но если посетителей нет, то я приоткрываю дверь, чтобы было лучше слышно.       Джихун и слова не мог вымолвить, а этот парень уже подобрал его гитару и кепку, ухватил за руку и потащил куда-то за собой.       — Пойдём, я угощу тебя кофе или чаем. Тут так холодно, тебе надо согреться. — Джихун хотел было возразить, выхватить руку из чужих пальцев, но на него посмотрели с такой надеждой, обернувшись на ходу. — Не говори нет, прошу, моя смена ещё не закончилась, а посетителей нет. Мне так одиноко, ты бы знал.       О-ди-но-ко…       Джихун вздрогнул от сказанного. Хотелось засмеяться, потому что уж он точно знал значение этого слова. Что за странный вечер.       — Чай или кофе? — Джихуна уже усадили в кофейне за столик поближе к батарее и ненавязчиво набросили на плечи плед. Стало тепло и очень уютно, удивительно, учитывая, где он был ещё несколько минут назад и что хотел сделать.       — Кофе. — На работу он опоздал, но спать всё равно сегодня точно не сможет. Предстояло очень хорошо подумать.       — Я приготовлю тебе свой фирменный, такой тут не подают, он только для друзей. — Парень улыбнулся широко и подмигнул, удаляясь за барную стойку. Джихун шокированно замер. Для друзей?       — Как тебя зовут?       — Сунён. — Джихун посмотрел с какой-то теплотой.       — Тебе идёт, звучит так же мягко, как ты сам.— Джихун ляпнул, не подумав, но поздно было брать слова назад. Сунён как-то грустно улыбнулся и не ответил, включая кофемашину.       — Сахар? Сироп?       — Нет, спасибо.       — А я люблю сладенький. Хотя знаю, что перебиваю себе весь вкус кофе, но что поделать, не могу себе запретить эту шалость.       Джихун не удивился, он бы не удивился, даже если бы узнал, что Сунён конфеты ест горстями, умилительно жмурясь от удовольствия. Эта картинка в голове казалась правильной. Пара минут, и Сунён уже сел напротив, поставив на столик две большущие кружки.       — Тут делов надолго, — оценивающе посмотрел на объем посуды Джихун.       — А я никуда не тороплюсь. Ты ведь тоже?       — Я… — Джихун торопился закончить свою жизнь совсем недавно. Он уткнул взгляд в стол, чувствуя себя препаршиво. — Я тоже.       — Попробуй. — Сунён подпёр подбородок рукой и с улыбкой смотрел, невозможно было отказать. Сделал глоток и поперхнулся.       — Тут алкоголь?       — Ага. Мой фирменный рецепт. Кофе и коньяк. Дед научил. Но у него пропорции были посерьёзнее, я так, для баловства больше добавляю. Не нравится? — Сунён выглядел почти расстроенно, поэтому Джихун сделал ещё глоток и улыбнулся.       — Нравится. — Ответная улыбка сразу же как-то согрела изнутри. — Я Джихун.       — О, я знаю. — Хун непонимающе смотрел, а Сунён засмеялся. — У нас тут свой фанатский клуб с некоторыми постоянными посетителями. Ты очень красиво поёшь, я всегда слушаю.       — Я не знал.       — Мне было как-то неловко подходить. — А теперь как-то неловко было Джихуну. Раньше как-то все проходили мимо, никогда никто не говорил ему, что слушает его песни всегда.       — Я… я могу спеть для тебя. — Джихун продолжал сверлить взглядом кружку с кофе, грея об неё руки. — Как благодарность за кофе и за… ну, там…       Джихун чуть кивнул в сторону выхода, а Сунён смотрел на него с теплотой.       — Спой не за кофе, а просто так, пожалуйста. — Это "там" он проигнорировал будто.       Джихун откашлялся, смутившись окончательно, и потянулся к гитаре. Перехватил её поудобнее и начал петь, перебирая струны и прикрыв глаза. Так всегда было проще, потому что всё, что он сочинял, непроизвольно заставляло на глазах собираться влагу, а стоит глаза закрыть — и всё словно не на самом деле. Звякнула входная дверь, впуская посетителя, и Джихун дёрнулся и остановился, но встретил умоляющий взгляд Сунёна, проговорившего одними губами "прошу, продолжай". И Джихун продолжил, только глаз больше не закрывал, смотря за тем, как Сунён варит кофе, что-то там вырисовывает молоком в стаканчике, улыбается ярко посетителю и чуть двигается в такт песни Джихуна. Тепло каплей коньяка растекалось по телу от этого.       Сунён сел напротив, когда Джихун уже заканчивал петь, смотрел с такой теплотой, с какой никогда, казалось, на Джихуна не смотрел никто, сердце предательски дрогнуло, а горло сжалось. Он отложил гитару.       — Спасибо. — Сунён держал руки на кружке, словно бы тоже грелся, тоже замёрз так же сильно, как и Джихун, и смотрел так, словно бы тоже чувствовал всё, что чувствовал Джихун, промолчавший в ответ.       — Я бы прыгнул в эту реку… — Он не знал, почему сказал это, но ждал осуждения или ещё чего-то такого, в глаза смотреть боялся, казалось бы, незнакомому человеку, который ему никто, чьё мнение его не должно волновать. Но его щеки коснулись пальцы, заставив голову поднять, погладили нежно кожу.       — Я знаю. — И больше любых слов сказали шрамы на запястье от задравшегося рукава.       Джихун сам не знал, как это произошло, но потянулся через стол и поцеловал Сунёна. Это казалось ему сейчас правильным, единственно верным, даже если бы его оттолкнули и выгнали. Но его притянули ближе, касаясь лица, нежно поглаживая и втягивая в какой-то полный чувств и эмоций поцелуй. Сердцу было почти невыносимо от нежности.       Джихун с трудом понимал, как всё так закрутилось, но вот они уже были дома у Сунёна, целовались в коридоре, в комнате, целовались, упав на кровать. Растворялись друг в друге, дарили какие-то запредельные эмоции друг другу, горя этой встречей, каждым касанием, каждым поцелуем, каждым стоном, терявшимся в чужих губах. Джихуну показалось, что именно так выглядит любовь, хотя он и не знал наверняка. Но если бы любовь существовала, она была бы касаниями Сунёна, его взглядами и улыбками на этих припухших мягких губах. Джихун терялся в ощущениях и отдавал всего себя за эту искренность, за глаза, в которых плескалось тепло. Если можно позволить себе не прыгнуть в реку, то только за такие чувства, в которые его укутывали и дарили всю нежность и ласку, сконцентрировавшуюся, оказывается, в одном-единственном человеке, которого мог и не встретить даже. Мог поторопиться и никогда не узнать. Мог, но повезло, повезло, повезло…       Сунён тихонько сопел рядом, вымотавшись и прижавшись близко-близко. Такой тёплый, уютный, хотелось любоваться на него в свете фонаря, пробивавшемся в окно. Джихуну не спалось. Он постоянно плохо спал, на самом деле. То ночные смены, то просто тяжёлые мысли. Но сейчас он ощущал иное чувство и зуд в пальцах и на языке. Ему так не хотелось отрываться от Сунёна, но он никак не мог заглушить слова в голове, мелодия уже нарастала, жила. Он тихонько выбрался из постели и вышел в коридор, затворив за собой дверь. Взял гитару и пошёл на кухню, устроившись с ней и телефоном прямо на полу. Сегодня он напишет лучшую свою песню.       Заметка в телефоне разрослась уже почти в готовую песню, пальцы аккуратно перебирали струны, периодически останавливались и делали пометки прямо посреди текста. Джихун уже хорошо представлял себе, как нужно будет петь, где какие переходы сделать, где затянуть ноту, где ускориться, где дать больше эмоций. Он словно жил этой песней сейчас. Один на один с ней на полу посреди чужой кухни. Но больше не чувствовал себя о-ди-но-ко.       Дверь позади тихонько скрипнула, и Джихун вздрогнул, вдруг осознав, что он разбудил Сунёна, не дал ему нормально поспать тут со своим шумом, но Сунён, улыбнувшись тепло, сел рядышком, положив голову Джихуну на плечо.       — Покажешь? — Хун смущённо протянул ему телефон с открытой заметкой.       — Ещё не готово, правда. — Сунён немного сонно ещё поцеловал его в плечо и взял телефон в руки, начав читать.       — Я бы прыгнул в эту реку… — Он посмотрел на Джихуна, который одними губами прошептал дальше:       — Если бы не было человека, который утонет, если прыгнет за мной...