Раствори сахар в моём сердце.

А Дима, поцеловав дочь в лоб, вновь срывается в Питер.

Тратит последние деньги на билет на ближайший Сапсан, тратит последние силы на то, чтобы не расплакаться, не сорваться прямо здесь, прямо сейчас. Боль, переживания за Серёжу разрывают изнутри, пронизывают до костей, достигают сердца, заставляют чувствовать себя словно неживым. Сердце разрывается: сложно. Очень сложно разрываться между семьёй и Серёжей. Он до безумия сильно любит свою маленькую девочку, он привязан к жене. Именно привязан, былая любовь уже будто бы прошла. К ней больше не тянет. А к Серёже тянет. Серёжа заставляет чувствовать себя любимым, желанным, заставляет чувствовать себя собой. Одним своим присутствием заставляет. К Серёже тянет. Первый поцелуй был сладким. Дима мягко мажет губами по сладким, нежным, мягким, вкусным губам Серёжи, пропускает сквозь пальцы отросшие волосы, путается в них пальцами, прижимает к себе ближе, чувствует жар юного распалённого тела. А Серёжа обнимает за талию, гладит по бокам, водит руками по спине, вжимается сам. Глотает воздух и целует снова, скользит языком, мягко задевает, гладит и не хочет отпускать. А Дима и не уходит, забывает про всё и просто растворяется в чувствах. Серёжу тогда ведёт: окрылённый, счастливый, влюблённый, он Диму не отпускает, максимально вжимается и утыкается носом в шею, вдыхает сладкий аромат и плавится. Дима целует нагло, жадно, горячо. Проникает языком в рот, захватывает губы в жаркий плен, кусает, зализывает раны. Оставляет яркие следы на тонкой шее, острых ключицах, мягких плечах. Знает, что их трудно будет скрыть и специально оставляет их больше и больше. Серёжа стонет, выгибается, жмётся так доверчиво, жарко, горячо и требовательно. Хочется ближе, больше. Дима сжимает ягодицы пальцами, тянет джинсы вниз. Серёжа тянет его за волосы, снова целует и плавится, плавится, плавится. Громко стонет на первых толчках и стонет еле слышно, но всё так же горячо, на последних, финальных, доводящих до экстаза. Дима мягко целует Серёжу во взмокшую макушку и обнимает. До безумия сильно его любит. Мягко касается, еле заметно, его руки на интервью. Аккуратно задевает Серёжины пальцы своими в попытке успокоить, унять его дрожь и волнение перед встречей с фанатами. Цепляет его руку своей на премьере фильма, касается мягко, нежно, и Серёжа успокаивается вмиг. Дима касается его руки, когда они наедине, переплетает их пальцы, мягко гладит и касается губами, вызывает улыбку на Серёжином лице и заставляет его чувствовать себя на месте. Чувство комфорта, уюта и любви обволакивает, заставляет влюбляться сильнее, крепче. И Дима плавится тоже, когда влюблённость накрывает его с головой, возвращает в сладкие шестнадцать, в ощущения первой влюблённости, первого серьёзного чувства и в ощущение, будто бы это навсегда. Когда Дима лайкает посты фанатов, он делает это редко, но метко. Лайкает самые яркие и пронзительные, тронувшие его арты. Лайкает самые печальные, точные, иногда мягкие, фанфики. Лайкает самые нереальные и реалистичные фотошопы. А Серёжа лайкает всё, где его отмечают, лайкает почти всё под хештэгами «Сероволк» и странным «Чеборошко». Появляется всё больше и больше эдитов, видео, фанфиков, рисунков, а Дима с Серёжей и не против, их всё устраивает. Другие ребята считают их не больше, чем друзьями и только Олежик Чугунов, кажись, записался в ряды заядлых Чеборошко- шипперов, может шутить гейские шутки и читать фанфики целыми днями. А они просто любят. Когда Сапсан останавливается в Питере, Дима выбегает из него. Он быстрее хочет к Серёже, он быстрее хочет оказаться рядом, он быстрее хочет всё ему объяснить, он быстрее хочет успокоить его. Он не хочет, чтобы Серёже было больно. Он не хочет, чтобы Серёжа чувствовал себя разбитым. Он не хочет, чтобы Серёжа чувствовал себя ненужным. Ведь он Диме нужен, Дима без него не сможет, как бы ни хотел. Диме без него уже нельзя. Дима к нему привязан. Дима хотел оборвать эти отношения, хотел быть от Серёжи дальше, хотел, чтобы был с семьёй, как раньше. Но Серёжа перевернул его мир, и без него Дима уже не сможет.  На первой же маршрутке Дима едет до дома Серёжи. Хочет быстрее, хочет скорее оказаться ближе. А водитель, словно Диме назло, едет нарочито медленно. Дима внутри рвёт и мечет от того, как же хочется к Серёже, чтобы успокоить, унять его боль. Курить хочется неимоверно, но Дима себя сдерживает и лишь сильнее стискивает кулаки, проклинает водителя. Ставит телефон на беззвучный режим, когда жена обрывает его, потому что не хочется. Не хочется говорить, не хочется объяснять, хочется, блять, быстрее к Серёже. Сжимает телефон в руках, тихо матерится в голове, в мыслях повторяя «Да зачем я тебе так понадобился, я не могу сейчас», когда жена телефон так же разрывает звонками. Дима около дома Серёжи. Вдыхает ночной воздух улицы, заходит в подъезд. Уверенно поднимается на нужный этаж, вертя в голове лишь одну мысль: «пожалуйста, Серёжа, будь дома». Дёргает входную ручку пару раз и понимает: не дома. Расстроенный, понимающий, что Серёжу по всему Петербургу искать слишком долго. Хочет позвонить, но обрывает себя: не возьмёт. Он гордый, обиженный, не будет трубку от бывшего брать. И Диму неожиданно осеняет: он знает, где с огромной вероятностью может быть Серёжа. Заброшенный завод, именуемый «Красным треугольником». Их негласное место: Серёжа впервые показал это место Диме в начале их отношений, а дальше ноги сами приносили их туда. За несколько минут добирается до нужного ему места и ступает на территорию завода. Под ногами скрипит, ветер задувает под худи, но Дима идёт дальше с одной целью: ему нужен Серёжа. Полностью обходит первый этаж, не находит и идёт на второй по ржавой разваливающейся лестнице. Почти срывается, но удерживается на ногах. Ходит по второму этажу, и идёт туда, где сам сидел чаще всего: идеально выбитое окно, нет ни малейшего намёка на стеклянную крошку и где можно посидеть, свесить ноги и просто думать о чём-то своём. Приближается к нужной раме и понимает: пошёл не зря. Серёжа сидит, как любит сам Дима: аккуратно боком облокотившись на стену рамы и свесив ноги вниз. Серёжа словно в прострации: он не слышит шагов, не слышит, как Дима подходит сзади. Он сидит, смотрит прямо и качает головой, словно музыку слушает. И только подойдя ближе, Дима замечает рядом с Серёжей больше, чем на половину пустую бутылку красного вина. Замечает и сразу в голове отмечает: красное, сухое и полусладкое, Серёжа любит только такое. Дима же терпеть не может, но с Серёжей пил, потому что с Серёжей было не важным, что и как ты делаешь, Серёжа был рядом и Диме этого хватало. Дима аккуратно подходит к Серёже и садится недалеко от него. Серёжа дергается, стеклянным взглядом на Диму смотрит и Диме больно. Больно от одного только осознания того, что виной такого Серёжиного состояния является он сам, сам Дима. Обещал ведь, никогда не делать больно, всегда рядом быть, но не сдержал обещания. Соврал. Серёжа считает, что соврал и Дима с ним полностью согласен: пообещал и не сдержал слово- соврал. Серёжа хватает со скоростью света бутылку с вином и делает жадный глоток, словно Дима из глотки у него это вино забирает. Дима хочет коснуться Серёжи в попытке успокоить, больше по привычке, но Серёжа отстраняется. Не хочет, а Дима не настаивает. Состояние и желания Серёжи для него сейчас важнее всего.  -Поговорим? — Диме слова тяжело даются, но желание объяснить всё Серёже кажется больше.  -Есть о чём? — голос Серёжи, на удивление, не кажется пьяным. Он говорит ровно, серьёзно, в голосе Дима даже слышит яд. И от этого больно: он не хотел, чтобы Серёжа выгорел настолько. -Есть о чём, Серый, и это глупо отрицать, — Дима из рук несопротивляющегося Серёжи бутылку забирает и сам глоток делает, морщась от неприятного вкуса, — я не хотел делать тебе больно, Серёж. Но это глупо отрицать: я женат, у меня дочка есть, Серый. Я не хочу их оставлять, но и без тебя я не могу, понимаешь? Ты заставляешь меня жить, жить хочется ради тебя. И ради дочки тоже, Серёж. Вы два главных человека в моей жизни: ты и дочка. Я разрываюсь. В Москве у меня жена и дочь, а в Питере ты. Ты, который заставляет меня быть мной, ты, который дарил мне любовь и для которого я старался быть лучшим. Но я не смог, Серёж. Это тяжело, знаешь. И я подумал, что надо быть с дочкой, решил оставить тебя. Я понял, какую глупость совершил, почти сразу же: именно поэтому я сейчас здесь, рядом с тобой, говорю тебе всё это и надеюсь, что ты поймёшь меня. Я не прошу простить, я прошу просто понять. Серёжа слезливыми глазами на Диму смотрит, топит в себе боль. -Знаешь, Дим, — голос хриплый, прокуренный, — я даже могу тебя понять, как бы странно это не звучало. Ведь с женой ты явно дольше знаком, чем со мной и дочь тебе ближе, чем я. Я просто полюбил тебя и хотел быть рядом, хоть и знал, что семейный ты, Дим, человек. Я сам влюбился в женатого человека с ребёнком, я должен осознавать, какой это риск. Но твои слова разбили меня: я перестал себя чувствовать. Эмоции будто пропали, знаешь? Хочется боль, обиду чувствовать, но не могу я. В груди тупо, пусто и ничего не чувствуется. А хочется ведь: и пощёчину тебе дать, и мудаком назвать, и сказать, чтобы ты не смел в моей жизни больше появляться. Но не могу я, Дим. Я понимаю тебя. Дима вымученно улыбается, пропускает сквозь чёлку пальцы и трясёт головой, скидывает наваждение и не касается-таки Серёжи. Думает, что лишним будет. Встаёт с рамы, отряхивает джинсы от надоедливой пыли и пару секунд, казавшиеся длинными минутами, думает. И делает. Протягивает Серёже руку и тихо, еле слышно, но так необходимо говорит: -Поехали домой, Серёж? А в Москве, перестав звонить Диме, его жена понимает, какой выбор сделал Дима.