Цвета радуги, сшитые алыми нитями

      Они похожи, практически идентичны, на первый взгляд, но совершенно разные, если посмотреть поглубже, в вывернутую наизнанку душу. Примерно как значения слов «смерть» и «убийство».       Хрупкие и пластичные тела, грациозные, но размашистые движения, мимика, выдающая садизм улыбкой, острый в своей проницательности взор, что забирается под кожу иглами… перечислять можно бесконечно, но, самое главное, — Иида и Джузо идут по жизни одинаковыми путями, смотря на мир схожим взглядом, и танцуют на лезвии косы, играя в смертельную игру внутри пасти волка.       Сузуя известен как серийный маньяк с косой, что бродит по темным, облезлым и тошнотворным переулкам. Выживших на своем пути он не оставляет, убивает спонтанно и не играет на психике жертвы долго. Последнее, что видят смертники, — силуэт своего убийцы при свете серебряной луны, склоненную набок, практически до плеча, голову и большие глаза, в которых сумасшествие пылает алым. Дальше их сознание застилает пелена боли, и они отсчитывают семь раз снова и снова, до окончания бесконечности, ожидая гибели. Потому что хрупкие руки ломают их кости, режут ножом так, чтобы не повредить органы, и в итоге покой наступает через час, если, конечно, не сдохнуть от болевого шока.       Ринтаро убивает лишь избранных, заманивает их в смертельную ловушку здания так, будто мышей по лабиринту гонит, и играет на нервах, точно на гитарных струнах. Он заставляет яд сочиться сквозь щели в сознании людей, данные им природой, окутывает их страхом, как дымом, медленно, но верно и отработано заставляет их крышу ехать вниз и махать на прощание, а в конце захлопывает мышеловку.       Джузо убивает, потому что «а почему бы и нет, людские жизни все равно не дороже муравьиных, а давить их весело», и, да, к тому же для него убийство — нечто особенное, как игра, как искусство, как хобби.       А Иида просто мстит ублюдкам каким-то изысканным способом, потому что те отвергли его, и теперь хочется насытиться болью сполна, а заодно насладиться созданием планов, как бы еще помучить людей. Таких у него вагон и не очень-то маленькая тележка.       Они психи. Они ненормальные. Им наверняка не помочь, никаким ядом не вытравить тараканов из головы, — отравы внутри станет лишь больше, а эти самые тараканы уже умудрились спеться и завести свою шарманку ноту в ноту. Крик в крик.       Просто однажды Сузуя попался на уловку и угодил в ловушку Ииды, а тот, как он любит, играя такого же несчастного смертника, как и все его жертвы, оказался прижатым Джузо. Кто же знал, что у маньяка отсутствует инстинкт самосохранения, а чувство страха такое же тупое, как лезвие его косы?       С тех пор Сузуя сплел их судьбы, а Ринтаро покрасил в одинаковые цвета.       Скроенные по-разному, но из единых нитей, они все еще существуют вместе и бросать друг друга не собираются, находя облегчение в схожести интересов и различиях полировки.       Иида сидел где-то посреди их комнаты, — Джузо почему-то в голову взбрело припаять Ринтаро на ближайшие полчаса именно на этом месте, скорее всего, потому что оно было видное, — и, скрестив ноги в лодыжках, с взволнованным ожиданием вцепился аккуратными пальцами в дерево табурета между ними.       Он то с глупой улыбкой, то с искренним удивлением наблюдал за тем, с каким интересом Сузуя изучает его внешность, и, кажется, вполне гордился этим, время от времени задирая подбородок повыше.       А Джузо с радостью и удовольствием, улыбаясь аж до самых ушей, рассматривал парня, как достопримечательность их комнаты, внимательно изучал каждую деталь его образа не только глазами, но и длинными тонкими пальцами, за которыми тот с какой-то особенной бдительностью следил, не сводя глаз.       Сузуя то перебирал радужные пряди челки, глядя на переходы между цветами, то скользил двумя пальцами по белому шнурочку Ииды, идущему от космической кофты к черному ошейнику, а потом чуть-чуть тянул на себя и кончиком пальца стирал немного желтых или розовых теней под удивленными глазами Ринтаро, то внезапно нежно либо напористо целовал, нагло, однако с некой осторожностью, обводя языком кольца пирсинга сбоку нижней губы.       А Ринтаро это нравилось, забавляло, но ни капельки не смущало, а также он был безмерно горд собой, когда Джузо говорил, что у него хороший вкус в одежде и образ его, в общем, «о-очень классный!»       В какой-то момент Ииде захотелось сделать «мя-яу», сопровождая это характерным движением рук и пальцев, и Сузуя с детским невинным восхищением заметил, что тот очень похож на котика. Однако вскоре добавил, что, если прицепить к головной повязке Ринтаро кошачьи уши, будет слишком наляписто, но обрадовался, когда тот уверенно заявил, мол, ему, Сузуе, такой обруч точно бы подошел.       Это были те часы, когда Иида и Джузо казались абсолютно нормальными, даже милыми. Нет, это не шаблон, не бессмысленная игра непонятно для кого, просто даже маньяки, убийцы и садисты могли быть хоть иногда будто вменяемыми и будто невинными, но абсолютно честно, с прозрачностью чистого озера, настоящими в своих эмоциях и чувствах. Их искренность никогда не была жемчужиной на чернильном дне души, и, пусть потемок стало слишком много, но последний лучик света в ненависти к фальши все же ярко сиял, и не людям до конца перечеркивать его. До конца.       Но общество зачеркнуло солнца в их душах почти полностью, зарисовало моралью, мнением, к черту никому не нужным, и жестокостью. И, если бы Иида спросил у Сузуи, психопаты ли они, тот бы не ответил. Вообще-то нет, потому что природа и другие законы биологии не подвели, однако общество повело себя слишком несправедливо. Поэтому они уже и не вменяемые люди, но еще и не скатившиеся до уровня психопатии животные. Где-то между. Даже в голосе это было слышно, поэтому…       У Ииды он, словно мурлыканье кота, певучий и, может, даже нежный, но смерть тянется в словах, словно жвачка. Однако иногда он становится нормальным, повседневным.       У Сузуи голос подобен резине, выдает сумасшествие с потрохами, и в нем вибрируют нотки садизма. Но тем не менее он до одури искренне любящий, и слова звучат так легко, словно все, о чем он твердит, естественно.       Джузо любит встречать Ринтаро после того, как тот вдоволь наиграется со своими овечками и захлопнет волчью пасть.       Иида просто выходит из редкого леса, где стоит здание для его забав, зная, что его ждут с распростертыми объятиями и такой сладкой улыбкой, которая, кажется, вот-вот потечет плавленой карамелью.       Когда он видит Джузо, глаза Ринтаро словно посыпают розово-фиолетовым глиттером, и они блестят, ослепляя сильнее, чем солнце. Иида бежит к Сузуе, может даже на талию ему прыгнуть, обвивая хрупкую шею руками, слизывая с бледной щеки кровь очередного убитого. По дороге домой он рассказывает о своей игре так, будто это что-то по-детски невинное.       И Джузо изо всех сил старается не перебивать, правда, но время Ринтаро заканчивается тогда, когда они входят в квартиру, и у Сузуи внутри что-то плавится. Потому что уже через полчаса они сидят в кресле обнаженные, Джузо обвивает талию Ииды ногами, целует разлет острых ключиц, которые выглядят так, точно их срисовали из учебника по анатомии.       Ринтаро особенно наслаждается тем, как во время прелюдий перед сексом Сузуя пальцами стирает немного желто-зеленых матовых теней под левым глазом и розово-фиолетовых под правым.       Прикосновения Джузо такие нежные, скользящие, что Ииде и в голову не приходило спросить, зачем тот это делает, да и в принципе… просто хочется ему, для Джузо не жалко, тем более у Ринтаро таких теней много.       А еще Сузуя иногда смотрит в глаза так, что все мысли из головы ножом вырезает, а душа подрагивает от того, как её изучают, точно бродят в зарослях, выросших там, и медленно вскрывают, подобно вене на руке.       — Какого цвета твои глаза? — спросил однажды Джузо после того, как несколько долгих секунд вот так заглядывал в эту пропасть лезвиями своего взора.       — Что? — искренне удивился Иида, а в голове что-то замедлилось.       — Ну, они вроде как розовые, а под другим углом… — Сузуя наклонил голову ближе к плечу и всматривался так какое-то время, протягивая задумчивое «м-м…» себе под нос, пока Ринтаро щурился из-за лучей заходящего солнца, — нежно-фиолетовые…       На это Иида лишь пожал плечами, потому что знал, — цвет его глаз и правда смесь сапфира и кунцита с маленькими вкраплениями белого алмаза.       Но в следующий раз, когда Джузо снова вот так смотрел в эту бездну драгоценных камней, он заключил с абсолютной уверенностью, что…       …в глазах Ииды мерцают тысячи галактик, даже больше, чем на его кофте, и каждый миг в этом космосе происходит новый взрыв, неповторимый и прекрасный.       А Ринтаро же, глядя на то, с каким взглядом Сузуя убивал своих жертв косой, грациозно двигаясь, кружась, с восхищением замечал, что…       …в глазах Джузо оттенки крови и рубина вертятся так, будто спирали в небе, что Ван Гог рисует на холсте. Потому что он сам в этот миг создает свое собственное, бесценное искусство.       Сузуя всегда такой, словно его жизнь — это сцена для безмолвных наблюдателей, которые умеют лишь хлопать в ладоши и улыбаться до ушей от наслаждения. Реальных людей Джузо избегает в повседневной жизни в нормальном понимании этого слова, но потом, будто до этого он всего лишь спал и его биологические часы в какой-то миг сработали, Сузуя уходит в тень и алыми нитями обвивает этих же людей. А затем дергает руками, и тела несчастных рвутся и режутся, потому что узор нитей в какой-то момент заменила окровавленная коса. Кап. Кап.       Ринтаро застыл, когда впервые увидел это. Чертовски прямолинейно — в стиле Джузо.       — Почему ты убиваешь? — однажды спросил его Иида, переведя взгляд на невинное, даже какое-то детское лицо Сузуи.       Тот задумался, устремив взор рубиновых глаз куда-то ввысь. Они врезались в потолок кафе.       Пока он думал, Ринтаро заметил, что Джузо забавно и мило смотрится с присыпкой на губах, которая случайно осталась после очередного откушенного кусочка доната. Иида даже прищурился от наслаждения.       — Почему бы и нет? — радостно ответил вопросом на вопрос Сузуя, сомкнув глаза. Складывалось такое ощущение, что парни не об убийствах говорят, а о каком-то хобби.       Ринтаро вздохнул, подпирая щеку рукой и всматриваясь в свой кофе с клубничным сиропом, в котором все время болтал трубочкой, но не прошло и полминуты, как Джузо приблизился к нему так резко и неожиданно, как только мог. Тот даже удивился.       — Разве ты так не считаешь, Иида-ча-ан? — усмешка и голос Сузуи теперь отражали садистские нотки, играющие то ли на скрипке, то ли на гитаре, а в кровавых глазах мелко-мелко блестели стеклянные осколки.       На это Ринтаро понимающе улыбнулся, скулы покрылись легким румянцем, и он переплел пальцы Сузуи, до этого перебиравшие воздух, со своими.       — Считаю, Джузо, — мягко произнес он и посмотрел как-то по-доброму, а тот в удовольствии, — ну, чем не котик, — прищурил глаза и поднес одну из рук Ииды ближе к лицу. Вдохнул аромат, промурлыкал «вкусно» и прикусил кончики указательного и безымянного пальцев.       Но Ринтаро кажется, что тот ощущает нечто большее, чем просто мягкий запах тела, потому что…       …от Ииды пахнет обманом, клубничным джемом-ловушкой, а запах крови ударит в нос, как только волчья пасть выдохнет смерть в лицо несчастному.       Но, вдыхая аромат Сузуи, Ринтаро чувствует гибель и убийство. До изощренной откровенности просто, без подтекста и с жестокостью маньяка, словно все люди, которых он убивает, какие-то каннибалы.       Впрочем, у него всегда так просто. У них обоих все так просто. Потому что, как бы Иида ни пытался преобразить то, что делает, и под какой бы маской игры ни скрывал, убийство остается убийством.       Он не знает, понесут ли они с Джузо когда-то наказание за острый блеск в восхищенных глазах и разорванную улыбку, убивая людей, но он точно знает, что эти жизни для них обоих ничего не значат. Люди все одинаково уродливы и мерзки, потому что, если бы не они, Ринтаро бы не выскакивал из темноты, как яркая комета из космоса, мастерски размахивая пистолетом, а Сузуя бы не попал в легенду о психе-убийце в подворотнях, орудуя косой, точно смерть, которая пришла к сумасшедшему.       А еще Иида наверняка знает, даже если они попадут в ад, то будут пылать там вместе. Вдвоем. Потому что доверяют друг другу до стальной уверенности в том, что не расстанутся никогда, а даже если это произойдет, — все равно друг друга найдут.       — Эй, Иида-чан,— зовет Сузуя тихим равнодушным голосом, покачиваясь вверх-вниз на ограде, что отделяет крышу и ночные огни города друг от друга.       — М-м? — Ринтаро, стоящий напротив, крепко держит Джузо за руки, вытягивая их и наблюдая, как тот, откинув голову назад, глядит неизвестно куда и неизвестно под каким углом. А потом переводит взор на открытые тонкие кисти Сузуи и ведет глазами дальше, изучая каждый алый стежок на его коже.       — Отпустил бы меня-я? — тянет тот как-то издевательски и машет ногами сильнее. Ринтаро, решая пошутить, на миг его отпускает, но тут же ловит маленькие ладони обратно и смотрит как-то лукаво, с игривой усмешкой на губах. Джузо поднимает голову и глядит с возмущением, а волнистые волосы, белые, как снег, еще больше растрепаны.       — Пошути-ил, — пропевает с доброй насмешкой Ринтаро, и Сузуя тянет его ниже, перегибаясь через ограду еще сильнее Бог знает каким образом.       Иида еле удерживает его и подступает на маленький шаг, однако Сузуя резко отпускает его руки.       Мир замирает.       Ринтаро бежит к ограде, не сразу понимая, что ногами Джузо все еще держится за прутья и просто расслабленно висит в воздухе с текущей, как кровь, улыбкой на лице и посмеивается над нелепостью Ииды. Тот говорит что-то вроде «Дурак» и вздыхает, отворачиваясь, — обиделся, но в следующий миг что-то скрипит, Сузуя завлекающе зовет его более громким голосом, и Ринтаро, не думая, оборачивается.       Он не успевает ничего понять — с его-то волчьей реакцией, — когда Джузо резко накрывает его губы своими.       Иида улыбается в поцелуй, переплетая пальцы где-то за поясницей Сузуи, и хочет отругать: «Акробат чертов… …Рей»