you turn oranges to orange juice

в ли юэ стояла тёплая, оживлённая июльская ночь. песни кузнечиков грели слух, лукавый ветер забирался под юбку, шум ларьков напротив заполнял уши. помимо этих привычных звуков, с улицы был слышен смех и весёлые крики жителей тейвата, собравшихся в ресторане ван минь — сегодня одна определённая проказливая хулиганка праздновала свой девятнадцатый день рождения. волосы ежевичного цвета, гранатовые глаза, острый стиль в одежде. пальцы, по мягкости превосходящие пудинг, и губы, скривленные в улыбку слаще, чем медовые пряники. находясь рядом с ней, кажется, повышаются уровни сахара в крови. смаковать её имя на вкус восхитительнее любого лакомства. ху тао. сянлин нравится ху тао. большинство о ней отзываются исключительно негативно, поскольку её пранки, хоть и безобидны, людям обычно приходятся совсем не по душе. тем не менее каждый из этих уродов сейчас пирует за её счёт, словно они никогда не язвили и не издевались за её спиной. лицемеры. сянлин ненавидит лицемеров. она так-то тоже падала пару раз жертвой розыгрышам проказницы, но никогда особо не жаловалась. наоборот считала их забавными. интересно, думает ли ху тао, что она ненавидит её также, как и все остальные, просто умеет это не показывать? сянлин от подобных мыслей хочется тошнить. она бы пригласила ху тао на банальную прогулку, но страх быть отвергнутой сильнее любых глупых желаний. но это не так плохо — хоть они и встречаются от силы пару раз в месяц, серотонина от каждого разговора с ху тао вполне хватает ей дожить до следующего. видимо, кроме сегодня. сянлин сидит на коленях перед грязным унитазом, с измазанными губами и ноздрями, задыхаясь в собственной рвоте, и не знает, паниковать ей или смеяться, ведь это такой нелепый способ умереть. булимия — это такая, на самом деле, хуйня. начинается с идиотских загонов по поводу внешности и заканчивается полным безвозвратным истреблением собственного здоровья. когда ты блюёшь, ты теряешь электролиты, что ведёт к серьёзному дефициту, что в любой день может привести к летальному сердечному приступу. не то чтобы сянлин не было похуй. она б даже могла сказать, что была бы вполне довольна такому исходу — что угодно, блять, лучше, чем её ежедневная нескончаемая рутина. встал, поел, проблевался, поработал, словил кп, ака по-научному компульсивное переедание, но мы же не учёные, опять проблевался, пошёл спать. каждый блядский день. единственное, что разбавляет монотонные будни, это встречи с дражайшей ху тао, но и в них какой смысл? она видит в сянлин лишь очередную жертву для пранков, в остальном ей глубоко похуй. ей плевать. всем плевать. сянлин не удивилась бы, если после её смерти никто бы о ней ни разу и не вспомнил. и всё же статистики тоже хуйня. смертность булимичек — четыре жалких процента. счастливицы. а сянлин, вот, жить. по крайней мере она так считала до сегодняшней ночи. существуют продукты, после зажора которыми проводить блевпати опасно — подавишься. макароны там, попкорн, курица, печенье. а ещё хлеб. и сегодня она как раз переела хлеба. обычно она старается такие продукты в принципе не есть. смерть это, конечно, заманчиво, но если твой труп находят в кабинке публичного туалета в луже рвоты, вероятно ещё и обосравшейся, это чёт не очень круто звучит. и сегодня это была не её вина. лиза просто решила сыграть заботливую бабушку, пытаясь ей впихнуть всяких булочек, пирожков, пончиков и пиццы, все из которых сянлин пекла самолично, и в конце концов она решила «а, похуй, сегодня можно, надо праздновать», и под весёлые подбадривания лизы обожралась, как свинья. чувство вины напомнило о себе минут десять после. ху тао ела тогда чайной ложечкой опять же приготовленное сянлин желе за столом в центре, о чём-то беззлобно споря с чжун ли, и, конечно, чувств сянлин не разделяла. (ни в одном из смыслов.) сянлин, право, поражается. и немного завидует. ху тао ведь в курсе, как люди к ней относятся. как она умудряется просто… не волноваться об этом? ведь ни одна идиотская издёвка над её внешностью, голосом, характером, повадками, да чем угодно, прошепченная в её присутствии, не проходит мимо её ушей, но она никогда даже не подаёт вид, что обратила внимание. может, и не обращает. а сянлин просто вспоминает те несколько раз, когда её отец решил прокомментировать её грёбаную фигуру, и ей снова правда хочется умереть. любовь к себе — привилегия, недоступная сянлин. девятнадцатый день рождения, может, и не особо значимая дата, но для ху тао она вышла из всех своих зон комфорта: едва не сломала ногу, бегая по лугам мондштадта в поиске анемо слаймов, надрывалась, убивая попавшихся по дороге агентов, задыхалась, вдыхая мириады запахов острых специй своей кухни, — что угодно, чтобы сделать чем лучше. в обычные дни сянлин не спешит с поисками, аккуратно избегает любых врагов, и не готовит более одного блюда одновременно, но сегодня не обычный день. ху тао, сука такая, никогда раньше и не парилась заикнуться хоть раз о своем дне рождении, но вот накануне его решила намекнуть. навыки шеф-повара никогда ещё не были так кстати, и сянлин только счастлива получить шанс поднять настроение той, что как-то поддерживает её до невозможности тусклое желание жить. сянлин знаменита своими экспериментами с готовкой, но сегодня решила сосредоточиться исключительно на тех блюдах, что она в прошлом готовила хоть один раз. во-первых, не хотелось бы разочаровать гостей (читайте: ху тао), если бы какое-нибудь блюдо вдруг вышло не так, как запланировано, а во-вторых, она по опыту в курсе, какие из её шедевров легче блюются, так что можно было бы состряпать достаточное количество такой еды, которой она и сама могла бы насладиться. но вот ёбанный хлеб. как назло. без посторонней помощи сянлин наготовила столько, что хватило покрыть несколько двенадцатиместных столов. как будто следующие три новых года решили провести именно сегодня. сегодня ху тао сказала ей, что это лучший день в её жизни, и сянлин могла бы поклясться, что никто и никогда не делал ей комплимента крупнее. интересно, что ху тао делает сейчас? вероятно, беседует с кем-то, как всего пару часов назад с сянлин. обо всём на свете — о других носителях видений, о новоприбывшем путешественнике, о планах фатуи, о нападениях хиличурлов, о предстоящих фестивалях… об отце сянлин, о работе сянлин, о любовных интересах сянлин. пришлось много лгать. типо, дохуя много. но это того стоило — каждая минута разговоров с ху тао помогала сянлин чувствовать себя немного менее дерьмово, а когда её возлюбленная снова и снова простодушно произносила её имя, от переизбытка положительных эмоций хотелось танцевать. сянлин вообще всегда ненавидела, когда к ней обращались по имени, ведь оно было дано ей отцом, и предпочитала обычное «шеф». но с губ ху тао оно звучало прекраснее пения самых талантливых соловьёв. «правда, сянлин?» «спасибо тебе огромное, сянлин!» «…сянлин.» — сянлин! сянлин, о господи, блять, сянлин, открой… что? сянлин моргает пару раз, не в состоянии сфокусировать взгляд, но опознавая перед собой крышку унитаза, и опять задыхается в приступе кашля. — блядство, блять, ёбанный сука в рот, да откройся же ёбанная ты дверь… если бы сянлин могла сейчас управлять движениями своих мышц, она улыбнулась бы нецензурной речи ху тао. если бы сянлин сейчас ощущала что-либо кроме агонизирующего недостатка кислорода, она вздрогнула бы, когда в её спину полетела выбитая дверь туалетной кабинки. сянлин не делает ни того, ни другого, и плакать у неё тоже не получается, насколько отчаянно бы не хотелось, но зато она позволяет ху тао пару раз не жалея сил ударить её по спине, и когда застрявший недожёванный кусок булки всё же наконец покидает её горло, она едва ли не сваливается от слабости на пол. но ху тао ловит. ловит и жмёт с невероятной нежностью к себе, тихо шмыгая носом и утирая рукавом до омерзения перепачканное лицо сянлин. та протестует и топится в бесконечной вине — не так, совсем не так должны были произойти их первые объятья. ху тао плевать, что её одежда теперь покрыта рвотой, а руки соплями. она всего лишь смотрит в стеклянные глаза дражайшей подруги и хочет спросить что блять случилось, но осознаёт, что той необходимо время. сегодня, на самом деле, был такой замечательный день для ху тао. она и правда не помнит, чтобы когда-либо в своей жизни ей доводилось так много смеяться не-в-одиночестве, пробовать такое количество вкуснейших мастерски приготовленных блюд и в целом проводить время с другими жителями тейвата. что же пошло не так? никому другому на вечеринке ведь не стало плохо, хоть каждое блюдо наверняка было испробовано хотя бы парой гостей, и тем не менее только сянлин сейчас перед унитазом давится своей же блевотой. а потом ху тао вдруг замечает бордовые костяшки пальцев сянлин и, кажется, понимает. блять. получается, та едва видимая паника в глазах сянлин, которую ху тао заметила, бросая иногда взгляды в её сторону во время пати, ей совсем не показалась. и все те разы — когда сянлин уходила в туалет после любых совместных обедов?.. — ты мне нравишься, — вдруг признаётся сянлин и, немного подумав, добавляет, — давно. ху тао смотрит на неё взглядом, смешивающим в себе сомнение, недоверие и шок, и неосознанно клонит немного голову влево, как любопытный пёс. сянлин смотрит в ответ пару секунд, потом быстро отводит глаза и горько усмехается — конечно, она совсем ничего и не ожидала в ответ. совсем. ни чуточку. такую, как она, в любом случае никто и никогда бы не полюбил. ей снова немного хочется плакать. а потом чувствует холодную руку у себя на подбородке, не в состоянии противиться поднятию своей головы, и издаёт тихий писк, когда те самые блестящие, мягкие губы цвета киновари прижимаются к её собственным, испачканным и разбитым. и плакать хочется уже совсем не от досады. — если ты позволишь мне спросить… как давно это началось? сянлин не осмеливается смотреть ей в лицо при ответе. — я не веду счёт, — мучительно улыбается она, — но, видимо, недостаточно, чтобы иметь здравый, сука, смысл. ху тао молча качает головой. она и вообразить не может, насколько жизнь с такой хуйнёй без остановок, наверное, ебёт тебя во все дыры. типа, ты ведь осознаёшь, что ты болен, что ты рискуешь своей жизнью на ежедневной основе, и всё равно не смеешь обратиться за помощью, мол, похуй, похудение важнее. отказываешь себе в том, что тебе нравится — причём самой банальной вещи, еде, которая по идее для выживания необходима — а если вдруг и позволяешь себе насладиться ей, то наказываешь себя минуты позже, избавляясь от съеденного. ёбанный пиздец. ху тао не имеет ни малейшего представления. — ты одинока, сянлин. — констатирует та невероятная, неповторимая девушка, что пятнадцать минут назад спасла ей жизнь, а пятнадцать секунд назад украла её первый поцелуй. в ответ сянлин лишь невыразительно моргает. она в курсе. не стоит напоминаний. — может, попробуем справиться с этим вместе? глаза сянлин расширяются и покрываются влагой. она о подобном предложении не снила и не мечтала, и не сомневается, что стоит оно дороже всех деловых сделок, которые она когда-либо оформляла, вместе взятых. иными словами, оно абсолютно бесценно. вдохнув, она обещает подумать, и ху тао кивает с усталой улыбкой, не говоря больше ни слова, а лишь сжимая её в теплейших объятьях ещё один раз (и им предстоят ещё миллионы). сянлин наконец срывается на счастливые слёзы, и ху тао смеётся с ней вместе. в ли юэ наступает тихое, откровенное июльское утро.